– Нет, это было в декабре, перед самым Новым годом, двадцать шестого числа, кажется. А нас отоварили в мае, когда немцы снова Керчь заняли. И все лето прошло либо в стоячем положении, либо в ползучем. Когда тебя бомбят, то основное спасение – маневр. Ну, и зенитки, если они есть. У нас же была сорокапятка на баке и два зенитных максима, то есть почти ничего. Так что надо было за «юнкерсом» глядеть в оба и видеть, когда от него бомба отрывается, как дерьмо от летящей чайки. Увидел и уклоняешься. Неправильно уклонился – отскребай дерьмо от палубы. Так что сам понимаешь, Андрюха, как мы себя чувствовали, когда немцы появлялись над нами. Как мишени. Но как-то проносило мимо, только в июне пулеметами нас причесали. Один убитый, трое раненых. Мне тогда морду украсило осколком или щепкой. Наш механик Митрич, а он человек еще старорежимной закладки, так как-то сказал, что каждый раз угоднику Николе Мирликийскому молился, чтоб отвел беду. Видно, Митрич у Николы был на хорошем счету.
Так мы и беседовали, пока воздух не разорвал грохот орудий.
Началось! Мы повскакали с мест и впереди увидели яркие вспышки второго залпа. И на берегу кое-что стало видно. Парашютные осветительные снаряды горели над береговой чертой и освещали ее. Там что-то пылало – дом, наверное, или сарай.
Мы стали готовиться, заодно и салажат осмотрели и поправили им снаряжение. Но, как оказалось, всё было еще рано. Сначала об этом сказали Анисимов и ротный, пройдя и подбодрив нас. Ну и, конечно, так и получилось.
Артиллерия активно молотила по берегу с полчаса. Конечно, видно нам было не здорово, потому как вспышки заслонялись от нас деталями корпуса «Аджаристана». А самим куда-то пройти и глянуть – были сложности. Народу на палубе хватало, да и экипаж нервно реагировал на излишнее хождение по палубе и трапам – мешаем, дескать. На самой канлодке комендоры были наготове возле орудий, но в бой пока не вступали.
Так что – что видели, то и видели… Вспышки в ночи, разрывы осветительных над берегом. Остальное – слышали. Огня по кораблям не было, хотя мы и ждали ответа. Ну и это к лучшему. Врежется снаряд в палубу, на которой сидит куча десантников – зрелище будет кислое.
Как я себя ощущал? На подъеме. Ждал окончания удара по берегу и высадки. А гром больших калибров вселял уверенность, особенно осознанием того, что это бьют не по нам, а по румынам и немцам, и это им надо втискиваться в щели и блиндажи, чтоб уберечься от огня и молиться тому, кому они обычно молятся: дескать, спаси и пронеси. Я совершенно не думал, что есть такое воспоминание о том, что Озерейский десант неудачный. Впрочем, деталей неудачи я особенно и не знал…
Пашка спросил меня, что за калибры бьют. Ну да, он же думает, что я береговой артиллерист и с голосом своих стотридцаток знаком. Но я ведь это слышал только в кино. Пока выходило, что всё куда мощнее, чем это было под Шапсугской и Туапсе. Так что и сказал Пашке:
– Я такую мощную музыку впервые слышу. Явно крейсера работают главным калибром.
– Да, ты знаешь, когда мы десанты в Камыш-Бурун высаживали, нас артиллерия с нашего берега поддерживала, три флотские батареи и кто знает сколько сухопутных. Но так мощно не звучало. Наверное, это вправду крейсера подключились. Где там Иван затихарился, он вроде на таких же пушках служил, какие и на «Красном Кавказе» стоят, пусть скажет, голосок похожий или нет.
Иван был где-то тут, но недоступен. Спустя где-то полчаса канонада начала стихать, но полностью не прекратилась.
– А чего так слабо бить стали?
Это Олег зашевелился.
– Олежка, тут дело в пушках и комендорах при них. Пушка выдерживает до полного расстрела определенное число выстрелов, потому и командир дает стрелять столько раз, сколько по плану нужно. Потому, когда на обстрел выделили полсотни снарядов, то после сорок девятого по счету уже долго не стреляют. И интенсивность стрельбы тоже должна не быть такой, чтобы через силу. Если выстрелить эти полсотни на максимальной скорострельности, то и поломки пушки неизбежны, и расчет поляжет от упадка сил. Потому чередуют ураганный огонь и методический огонь, то есть стрельбу с максимально возможной скоростью и так, чтобы румыны не забывали, что по ним еще стреляют.
Олег преисполнился благодарности за науку. Я же только улыбнулся, ибо выкрутился. Обстрел меньшей интенсивности длился еще где-то полчаса. Честно говоря, я уже извелся – так мне хотелось вперед, а то почти час, а может и больше болтаемся вблизи берега, и все никак.
