Я рухнула в траву, раскинув руки. Модест опустился рядом с той же непринужденной грацией, с которой ему удавалось делать абсолютно все. На его раскрасневшемся лице медленно, точно через силу, проступала испарина. Хоть я и победила, разница между нами была огромна: я прыгнула выше головы, а Модест даже не приблизился к своему пределу.
Третьим прибежал Клод фон Делен, за ним – Феофан, что говорило скорее о лени последнего, чем о скорости первого. Едва отдышавшись, – а восстанавливался он удивительно быстро, что говорило не столько о его выносливости, сколько о его неспособности выкладываться до конца, – Феофан подошел к нам.
– В вас будто бес вселился! – воскликнул радостно Бурьян, утирая пот с раскрасневшегося лица. – Ей богу, я вас еще в начале потерял!
Он наклонился над нами, закрывая солнце, и я сощурилась, чтобы рассмотреть в рыжеватом ободе его кудрей темное золото пышущего здоровьем и бодростью лица. По его вискам обильно стекал пот, капли путались в нависших над глазами кудрях, ставших медными от напитавшей их влаги, но в остальном он выглядел как обычно весело и этим весельем будто бросал нашему измождению вызов. Стянув через голову номерной знак, он утер им пот и отбросил в сторону трибун. Уперев руки в бока, Феофан с нажимом о чем-то говорил, мешая долумский и алладийский диалекты, но я не слышала его из-за шума крови в ушах. Наконец, он протянул обе руки к нам, и я, не задумываясь, схватилась за протянутую ладонь. Модест мешкал. Он, точно завороженный, смотрел на Феофана, и в его удивленно распахнутых глазах не было узнавания, точно он не признавал в стоящем перед ним мальчике Бурьяна, который еще недавно бросался на него с кулаками. И все же взгляд его не был насторожен – он был внимателен, как бывают внимательны дворовые кошки, охотящиеся за воробьями, – и на дне этих глаз за робкой радостью клубилась затаенная обида, сдерживаемая до тех пор, пока Бурьян был готов протягивать ему руку, усмиряя свой вспыльчивый нрав.
– Чего волком смотришь? – Феофан подтолкнул свою руку ближе к Модесту, едва не задев его нос. – Поднимайся, говорю, нельзя же вот так сидеть после бега!
Спустя одно длинное, почти бесконечно мгновение, аксенсоремец неуверенно протянул свою руку, и Феофан дернул нас наверх.
Тем временем на трибунах в ложе герцога Вайрон и Днестро обсуждали забег. Весь разговор состоял из двух коротких фраз:
– Это ее сын?
– Дочь.
Стараниями герцога из кулачных боев меня исключили, сославшись на некие проблемы со здоровьем, после чего я не могла претендовать на места в общем зачете, хотя до этого момента была среди лидеров.
В последний день пятиборья вышло солнце.
Нас выстроили перед трибунами для традиционного обращения императора. Я стояла второй после Клода, и разглядывала зрителей в ответ на их продолжительные взгляды, когда шторы императорской ложи разъехались в стороны, открывая монаршею чету.
Император поднялся со своего места, и громкие голоса труб призвали трибуны к тишине. Люди обратили свои лица в сторону мужчины в богато расшитой мантии, с интересом рассматривая сидевшую подле него женщину. Портреты императора висели во многих приемных аристократов и высокопоставленных буржуа, но прелестное дитя Жемчужного моря редко доводилось видеть так близко. Покорно склонив голову, чтобы завеса белокурых волнистых волос прикрыла нежное лицо, она сложила тонкие руки на бедрах и сидела ровно без движения, зная, что сейчас большая часть взглядов направлена на нее. Во всем ее виде читалась безропотное повиновение судьбе, и она была точно кукла, готовая двигаться вслед за рукой хозяина. Герцогиня Песчаных дюн, графиня Абель, принцесса Аксенсоремская – женщина, чье имя попирали тысячи людей, кого больше не любили в Аксенсореме и пока еще не любили в Рое. Ее звали Глория. И слава, которую прочило ей это имя, оказалась запятнана кровью и позором.
Появление Глории потрясло Модеста. С его лица, сегодня необыкновенно возбужденного (на бледных восковых щеках даже проступила тень румянца), разом сошли все краски, и он застыл, точно неживой, не в силах оторвать взгляд от холодной маски смирения и покорности, за которой Глория прятала свои мысли. В белокурых волосах, озаренных солнцем, пряталась золотая корона, и со стороны была видна только паутинка жемчугов и драгоценных камней. Она была так красива в своем горе, что у меня не хватило бы слов описать очарование последней капли жизни, теплящейся в теле измученной страхом и горем души.
Я неловко протянула Модесту руку, и он крепко сжал ее.
После выступления императора я заняла место в ложе герцога, где сидели Днестро и лорд фон Делен, статный мужчина с аккуратными черными усами, переходящими в бороду.
Полус фон Делен, будучи самым богатым лордом и самым крупным монополистом на торговлю специями и тканями из Алькаира и Андора, имел ложу не менее богатую, но обществу жены и дочери, которых он наблюдал ежедневно, предпочитал компанию герцога и князя, с которыми хорошо ладил, вопреки разного рода слухам, витающим вокруг Красной тройки.