На следующий день мы не разговаривали, через день тоже. Джек был до крайности злопамятен, и эта злопамятность приумножала в нем все отрицательные качества, поэтому в сторону алладийца он даже не смотрел, а порой в кругу своих шестерок не стеснялся пустить какую-нибудь злую шутку. Модесту этот разрыв казался глупым, но на мое лицо, побитое, с кровоподтеками, он смотрел жалостливо и из этой же жалости избегал всяких разговоров о Феофане. Он считал Бурьяна моим другом и общался с ним лишь из опасения лишиться моего общества, к которому привык и без которого – в силу своей внутренней предрасположенности непременно кого-нибудь любить – уже не мог. Теперь же, когда Феофан, интуитивно и никак иначе осознавая глубину нанесенной им обиды, держался в стороне, Модест чувствовал себя свободнее, находя в ссоре с Бурьяном очевидную выгоду – тот, придерживаясь простых правил бойкота, совершенно перестал обращать внимание на Модеста, и их перепалки, часто заканчивавшиеся так же, как началось их знакомство, завершились.
Этой линии мы несколько недель – недель, за которые лицо окончательно зажило, и я тоже стала думать об этой ссоре, как о ребячестве, но идти мириться отказывалась. Главным образом потому, что сам Феофан, которого я все-таки считала зачинщиком, к этому не стремился.
Бурьян неожиданно перестал появляться на консультациях перед переводными экзаменами, и место передо мной занял Жан Коль, этот тихий и робкий юноша, боявшийся издать лишний шорох во время занятий. Я выглядывала алладийца везде: в столовой, в Общем зале, на манеже, в мастерских. Иногда я себя отдергивала, считая глупостью, как влюбленная девица, искать в толпе человека, который ко мне равнодушен, и все-таки продолжала искать его среди учеников. Модест наблюдал за моими метаниями с холодной рассудительностью, но без насмешки. Если он что-то и знал, то не говорил и как будто ждал, пока я спрошу сама.
Так прошло еще несколько дней. Экзамен по истории прошел без него. Когда время истекло и все начали уходить, Молер подозвал нас двоих к себе:
– Пожалуйста, помогите донести работы до моего кабинета.
По заведенному правилу, в помощь преподавателям выделялись дежурные ученики из числа одаренных детей, содержавшихся в Амбреке за счет дворцовой стипендии, но Молер, с теплой улыбкой пожелав хорошо отдохнуть перед следующим экзаменом, отправил их в общежитие вперед нас.
Я сразу сообразила, что он хочет о чем-то с нами поговорить, и в душе надеялась, что не о Феофане: я испытывала иррациональную злость всякий раз, когда кто-то говорил о нем. Было в этом настроении что-то от ревности и сожаления, которое я не могла не испытывать. Все-таки, общаясь с людьми, мы вкладываем в них частичку себя, вцепляемся в них придатками своей души, словно виноградная лоза усиками, и оплетаем их, пытаясь присовокупить их глаза и тело к своему, потому что человеку всегда мало одного себя и, чтобы не чувствовать себя одиноким и расти над собой, он вынужден раскидывать себя повсюду. Идеи, переживания, воспоминания, чувства, впечатления – все это ловушки, которыми люди приманивают к себе других людей, и всего ценнее и крепче держит то, что создано во взаимозависимости. Я не могла не скучать по Феофану, как не мог этого не делать и Модест. Он привязал нас сильнейшим из всех средств – ответственностью, которую мы невольно приняли, вступившись за него. Теперь, когда обида улеглась, я переживала о нем, его быте, о том, как и с кем он проводит свои дни.
Я волновалась о нем и волновалась не зря.
– Вы слышали, – спросил Молер уже в пустом коридоре, – что княжич Бурьян находится в лазарете?
Модест неожиданно кивнул.
– Да. Я слышал, что ему хорошо досталось в этот раз.
– А проведать не ходили?
– Мы с ним больше не общаемся, – резко сказала я, ускоряя шаг и все же жадно прислушиваясь к разговору Молера и Модеста.
– Я всегда выступал против драк, но ваш друг поступил очень хорошо, а каждый хороший поступок должно поощрять, особенно в таком человеке, как княжич Бурьян. Почему бы вам не навестить его?
Они говорили так, будто оба одинаково хорошо знали, что произошло, и, возможно, из первых уст.
– Зачем? – равнодушно спросил Модест, но я знала, что его равнодушие деланное. Так он старался меня поддержать. – Джек разругался с ним именно потому, что Феофан не умеет держать себя в руках, а теперь он подрался с Деленом и его компанией. Не всегда тот, кто бьет вашего врага, ваш друг. Так зачем поощрять такое поведение, пусть в этот раз оно и обернулось в вашу пользу?
Я согласилась с Модестом, но тут же почувствовала на сердце неприятную тяжесть, как если бы мое соглашательство было ложью – не той веселой ложью, которая приносит мимолетное удовлетворение и вскоре раскрывается, а такой, которая отравляет тело, обманывает разум и становится правдой, в которую верят все, в том числе и ты сам. Если была возможность помириться с Феофаном, я хотела ей воспользоваться, пока еще не стало поздно.