– Божий, – мой вопрос видимо повеселил герцога, и он сдержанно улыбнулся. – Эти шрамы оставлены воспитанием и приручением тех, кто родился в Гойде. Об этом не принято говорить, и даже внутри алладийской общины мало кто знаком с этой стороной культа. Тебе ведь известно, что алладийское многобожие – это следствие объединения племен? Так вот, культ Гойды идет от сверцкого племени, нападавшего на мортемские деревни и кравшего из них женщин. Это было сильное независимое племя с множеством духов-хранителей, среди которых не существовало главного бога, как не существовало и Гойды. Но кровь неферу – не вода, и не каждый сосуд для нее пригоден. Она стала жалить сверцев, сводить их с ума, и именно тяга к смерти снискала алладийцам славу смельчаков. Так продолжалось долгие годы. Наконец, пришла пора объединяться с тремя другими племенами.
– Но ведь культ Гойды существовал к тому моменту, как они объединились, – заметила я.
– Верно, но и объединение было не сиюминутным решением. Белвар долго шел к этому, заключая договоренности, союзы, нарушая их и вновь приходя к необходимости объединения. Во многом это происходило под давлением Мортема тех времен, когда он искал мира между неферу и людьми. Все культы алладийских племен, все их боги, подобравшие под себя духов-хранителей, все алладийское язычество – это придумка Мортема. Но Гойду придумали не они. Сверцы вымирали. В месяцы, когда они не сражались, они ссорились и убивали друг друга… Ты ведь знаешь, почему алладийцев привлекают не ко всем войнам?
– Разве не ко всем?
– Нет, вовсе не ко всем. Из всей валмирской расы они – самый сильный народ, но вместе с тем самый непокорный и вспыльчивый. И вновь – не все, а только те, в ком течет кровь северных племен. Не будь они так малочисленны, Рой никогда бы не завоевал Белвар. Так о чем я говорил?
– Гойда.
– Ах да, Гойда. Он вышел из Домостроя Илии Гарлицкого, одного из сверцких вождей. В те времена закон, неподкрепленный верой, мистической силой, – богом, в конце концов, – не имел никакой власти над людьми. Для такого большого свода правил и законов нужен был большой бог. И появился Гойда – божество, запрещающее сверцам убивать друг друга, проклинающее их, обещающее им муки и страдания. Но что такое запрет, когда кровь жжет жилы? Сверцам пришлось учиться укрощать самих себя, и вот, посмотри, на что они себя обрекают ради того, чтобы оставлять ум ясным, – герцог широким жестом обвел цепи шрамов на теле мертвеца. – Что тогда, что сейчас Гойда служит ограничением, и воспитанием, и смирением. Их кровь – вернее, кровь Мортема, однажды проникнувшая в человеческий род и никогда более его не оставляющая, – не дает им покоя, поэтому с детства они приучаются смирять ее. Посмотри на эти шрамы. Среди них есть очень старые, есть и совсем свежие, как эти. Гойдовцы часто слишком жестоки и осознанно держатся за свою плеть.
– Я никогда не замечал за Феоф…
Ложь. Замечала. Я замечала за ним внезапные вспышки злобы, особенно частые в первый год обучения, когда он жестоко дрался с Модестом и другими детьми. Я замечала это за ним и тогда, когда на борьбе, кулачных боях или фехтовании ему приходилось отстраниться от поверженного противника, – какое страшное лицо, искаженное мукой и злостью, бывало у него тогда!
– Но Феофан, он… Довольно мил.
– Верно, – неожиданно согласился герцог. – Но представь, через что он прошел, чтобы быть таким. Не все гойдовцы переживают детство. Их родители нанимают служителей, и те воспитывают детей так, как положил Домострой. Девочки в таком воспитании часто не выживают. Многих слабых детей забивают чуть не до смерти.
– Что вы хотите сказать мне, герцог?
– Сказать? – удивился Вайрон. – Я просто знакомлю тебя с миром, где ты родился.
Я еще раз посмотрела на труп и представила, как такие же шрамы стягивают спину Феофана, как они находят друг на друга, пересекаются, трескаются и изливаются кровью, наполняя ноздри тяжелым железистым запахом, как черная змея хлыста обрушивается на свежие раны и вспухшая кожа щиплет и горит огнем.
– И что же, – вздохнула я, отводя взгляд от трупа, – хорош этот мир?
– Как знать. Быть может, это лучший из миров. Но не важно, хорош он или плох. Важно, что весь он для тебя.
Глава 17. Люди, которых мы выбираем
С возвращением в Амбрек вернулась и учебная рутина. Дни стали похожи один на другой, и, если бы не разделявшая их ночь, они бы слились в единый ком, уносящий с собой бесцельно и без удовольствия проведенное время.
– Молер ублюдок!
Мы с Модестом сидели в углу просторной гостиной, обложившись картами. В этот час здесь никого не было и потому крик, пролетевший всю залу, заставил нас обоих вздрогнуть. В гостиную вошел разъяренный и взъерошенный Феофан.
– Опять не сошлись во мнениях, – проворчала я, возвращаясь к картам. – Итак, где, говоришь, здесь Габра?
– Да вот же, точка у берегов Борейской республики.
– Где? В бухте?
– Да, перед самым входом в нее.