– Что-то случилось? – поторопилась спросить я, поднимаясь. Всякий раз, когда Альфред заходил ко мне, я ожидала плохих новостей, и даже утром, когда в спальне раздавались тихие, крадущиеся шаги, я прислушивалась к ним сквозь сон, следуя за гостем. Находиться в Бардре после случившегося было тревожно, и я была почти уверена, что никогда не остановлюсь здесь снова. Стены будто впитали мою тревогу и теперь, когда все улеглось, продолжали напоминать мне о ночах, когда я просыпалась от стонов в соседней комнате и, слушая, как Модест мечется по комнате, скребя костылями по полу, не всегда способный подняться самостоятельно, не могла заснуть.
– Герцог просит спуститься в подвал, – сложил Альфред.
Еще одна причина, почему я хотела поскорее покинуть это место, – холодный многоуровневый подвал, где за одной из дверей лежал труп ловчего. Я привыкла думать, что я не из пугливых, но находиться поблизости от мертвеца было волнительно в самом худшем смысле этого слова, и даже Феофан признавался, что он чувствует себя неуютно, зная, что ночует в одном доме с трупом. Впрочем, это было связано скорее с алладийскими поверьями, чем с реальным страхом, потому что по утрам хороший сон придавал лицу Бурьяна свежесть радости, какой подсвечиваются все черты человека, пребывающего в хорошем настроении и добром здравии.
Накинув на себя свое вечернее платье и повязав на шею шарф, я поторопилась спуститься к герцогу. По каменной лестнице, ведущей к двери в подвал, ровным ковром стелился холодный воздух. Я толкнула тяжелую дверь и продолжила спускаться. В конце длинного узкого тоннеля, выложенного влажным кирпичом, дребезжал свет. Здесь было так тихо, что заподозрить присутствие других людей было невозможно, – только мои шаги, проскальзывающие на ступенях, эхом щелкали по стенам. Я вышла в пустой коридор и потерялась. Передо мной было несколько дверей, и я могла бы проверить каждую из них, но не стала, в тайне боясь обнаружить нечто еще более жуткое, чем труп Фьедра.
– Герцог, – окликнула я из коридора. Это место наводило на меня ужас тишиной и мертвецким холодом. Днем сюда множество раз спускались слуги за едой и винами, но ночью все и даже чувства теряло четкость. Очертания мира расплывались, полумрак становился гуще даже там, где никогда не было света, и уставший за день разум населял темные углы неведомым свету дня страхом.
– Я здесь, Джек, – отозвался знакомый голос. Будто зная о моих чувствах, герцог говорил мягко и тепло. – Иди сюда.
Пройдя дальше по коридору, я заметила, что одна из дверей была приоткрыта. Я легонько толкнула ее и протиснулась в щель. Мой страх тянул меня спрятаться, стать незаметнее, словно малодушие заставляло скукоживаться и мое тело, и шаги стали еле слышимы. Только оказавшись рядом с герцогом, чье присутствие всегда придавало мне смелости и стыдило меня, когда этой самой смелости во мне недоставало, я заставила себя выпрямиться и встала перед столом, на котором под простыней лежало то, что некогда было человеком.
Вопрос философский – что считать человеком: душу, существованием которой метафизики ограничивают почти все человеческие наклонности, или физическое тело, управляемое импульсами мозга. Как бы то ни было, утратив подвижность мысли и членов, тело человека – то, что любили и чем восхищались, о здоровье и красоте чего заботили именно потому, что любили и восхищались, – прекращает быть человеком и становится сброшенной шкурой. Но отчего же оно становится таким мертвым: потому ли, что его покинул разум, или потому, что дальнейшая работа организма невозможна из-за поломки? Пожалуй, смерть в чем-то похожа на расставание с любимыми часами: когда механизм неисправен, как бы дороги часы ни были, их выкидывают или прячут так, чтобы забыть. И как бы дорог ни был человек, когда он становится неисправен, его закапывают или сжигают. Было бы странным оставлять на виду поломанную вещь.
– Тебе рассказывали о Гойде? – спросил Вайрон, когда я встала по левую руку от него.
– Рассказывали, – я заложила руки за спину, стараясь придать себе уверенности, которой не чувствовала. – Но, полагаю, Феофан и сам многого не понимает.
Все они, очарованные или подавленные религией, мало понимали в том, во что верят. Особенно мало понимали дети и юноши. Незрелые, несформированные, податливые и мнущиеся, как нагретый пластилин, они внимали легко и всему, но их уверенность – отголосок убеждений отцов – на том лишь и держалась, что была привита, и часто нелепо, к их характеру так, как прививают яблоне ветви другого сорта, и как эта яблоня, они были обречены плодоносить разными, взаимоисключающими мыслями до тех пор, пока привитая ветка не умрет.
Герцог махнул лакеям, и те потянули простыню с трупа. Я ожидала увидеть лицо Фьедра, так сильно поразившее Джека, но тело было повернуто спиной наверх. От шеи до крестца тянулись жилы шрамов, и вся спина вспухала белесыми буграми.
– Это… Он раб?