– Хочешь сказать, что они совсем ничего не хотят?
– Почему же? Они амбициозны. Но их цели нельзя украсть.
– Сердца людей моего народа, – вмешался Модест, – принадлежат либо морю, – и они становятся мореплавателями и, путешествуя по океану, открывают новые земли и прокладывают новые торговые пути – либо небу – и тогда они становятся учеными, среди которых градация также велика, как в медицине. Любой может найти свою нишу, для любого найдется дело по душе.
– И ты жаждешь воссоздать это в Рое? Какая чистая, светлая мечта, – Феофан усмехнулся. – Не зная тебя, я бы подумал, что ты бредишь. Зачем стараться ради людей, которые тебя ненавидят?
Модест потупил глаза. Пусть я и привыкла думать, что ему свойственно редкостное душевное благородство, все-таки Модест не был таким от рождения. Он был неферу, но человеческого в нем было больше, и чувствовал он сильнее и больше. Его благородство было сравни хронической болезни, мазохизму, оно мучило его, душило, но эти мучения по истечении определенного срока стали ему даже приятны.
– Затем, – выдохнул Модест чуть слышно, – что единственной ценностью любого живого существа является его способность служить другим.
– Как-как? – Бурьян засмеялся, откинувшись на кровать. – Ты юродивый! Но будь ты другим, я бы никогда не дружил с тобой.
– Думаешь, что мне не удастся? Я про полисы.
– Модест, – вмешалась я. – Ты лежишь с простреленными ногами…
– С двумя
– Хорошо, – согласилась я. – С двумя
Растревоженный тем, как Феофан от скуки щипал его шерстку, кролик запрыгнул на ноги Модесту, как раз на заживающие рубцы, и до того неожиданно, что тот подскочил на месте. Я поймала несчастного зверька, когда он попытался спрыгнуть с кровати.
– Даже кролик, и тот тебя обижает.
– Съем его завтра же, – обиженно пробурчал Модест.
– Тебе не кажется, что лучше оставить все, как есть? Мы люди, Модест, мы не хотим равенства. Бедные не хотят, чтобы существовали богатые, а богатые хотят сделать как можно беднее всех остальных, и хороши мы только тогда, когда растроганы. А трогает нас всего вернее чужое горе. Трогает потому, что в душе нам радостно, что это горе чужое.
– Может, оно и невозможно, – уступил Модест. – Но это не значит, что не стоит пытаться.
– Пытаться ради людей, которые держат тебя…
– Не стоит, – перебил он. – Я предпочитаю думать, что я в гостях. Да и с чего мне быть неблагодарным? Меня учат в Академии вместе с местной знатью, хорошо кормят, одевают, ничего от меня не требуя взамен.
– Модест, ты…
Аксенсоремец поднял руку с горькой усмешкой. Он знал, кто он. Он – принц. Он – венчанный на царствие король богатейшей страны на земле. Он – важный пленник, которым шантажируют младшую сестру его матери, пленник, которого тщетно пытаются обменять на серьезную ссуду, которая нужна Рою для построения флотилии, и цена которого падает с каждым годом. С тех пор, как у императора родился сын, Эжен, Модеста не раз пытались вернуть в Аксенсорем: сначала за него запросили флот Аксенсорема, затем земельные уступки с частью залива Белунги, после – выкуп, который Аксенсорем мог выплатить, но не стал. Каждый раз Глория с нетерпением ждала, что Модест вернется домой, – она всегда желала ему только лучшего – и каждый отказ разбивал ее сердце. Со смягчением позиции в отношении неферу заложникам Амбрека разрешили возобновить переписку с домом, и Глория писала Сол, просила выдвинуть хоть какие-то предложения, чтобы Рой отпустил мальчика – он был королем Звездного архипелага, в конце концов! – но сестра осталась глуха к ее просьбам и не ответила ни на одно письмо.
Сол Фэлкон не отдала за своего сына ни земель, ни жемчугов, ни кораблей. О письме, адресованном матери, Модест никогда не спрашивал, и в том я видела ужасающую жестокость и порожденное ей горькое смирение. Модест Аксенсоремский был обречен вечно оставаться пленником Роя, и то, что он хотя бы на словах желал счастья пленившим его людям, было одним из проявлений любви, которую он копил для своего народа и, поняв, что никогда не вернется к нему, желал растратить хотя бы на своих мучителей.
Ближе к ночи, когда я лежала в кровати, делая последние записи в дневнике Джека на случай, если завтра проснусь не я, в дверь постучали. Вошел Альфред.