– Почему Пуар Ту еще здесь? – спросила я. – Он разве не должен был уже выпуститься?
– Он теперь слушает курсы по истории и военным наукам, – объяснил Модест, откладывая книгу. – Он их все проспал и теперь не может в Цюрге поступить, а граф Голем очень хочет, чтобы он там отучился прежде, чем станет преемником Седьмого рыцаря. Кстати, раз уж вы оба здесь. Тетушка сказала, что к ней приезжал портретист, и она так довольна его работой, что заказала ему мой портрет. Но мне не хочется свой портрет. И я подумал, может, мы… Ну, попросим его сделать совместный?
Став императрицей, Глория, изначально обладавшая тонким чувством красоты, позволяющим отличать хорошее от дурного даже в новых веяниях, была вынуждена выучить вкусы местной знати и научилась тонко разбираться в том, что считала безделицей и пустяками. Однако она, испытывавшая унижение от самого существования государства на Центральных равнинах, никогда бы не позволила кому-то из этих людей запачкать то единственное, что у нее осталось от дома. И все же Глория хотела, чтобы художник Роя написал портрет ее дорогого племянника. Было ли это потому, что она хотела оставить в памяти его юность, чувствуя, что он все дальше отдаляется от нее, или же кисть мастера до того ее впечатлила, что она посчитала его достойным чести писать аксенсоремского короля, – это было неважно. Едва Модест закончил говорить, как во мне загорелось желание видеть этого художника и его работы.
– Это как? Втроём? Или с твоей тетушкой? – Феофан был в хорошем расположении духа и не переставал хохмить.
Модест терпеливо выдохнул.
– Не груби. Я говорю про групповой парадный портрет.
– Мне нравится идея, – махнула я рукой, рассматривая изображение пыток в книге Модеста. – У кого в парадной висеть будет?
Не услышав ответа, я подняла глаза. Модест заламывал руки, лицо его почему-то слегка покраснело. По всей видимости, ему очень хотелось получить эту картину, но он боялся в этом признаться, боясь отказа.
– Потом решим, – выдавил он наконец.
На следующий день наш экипаж остановился около Академии художеств. В этом месяце в одной из примыкавших к ней галерей выставляли новые работы столичных мастеров, заслуживших этот титул не столько благодаря таланту, сколько потому что нашли протекторат в лице меценатов, любивших искусство так искренне и слепо, как никогда не любят ценители, готовые в равной степени восхищаться и ругать. Молодой подмастерье, встретивший нас у входа, провел в галерею. Краснея и смущаясь, он попросил немного подождать и убежал за мастером.
Художественный мир Роя был обширен, кто-то бы даже сказал «богат», но после разграбления Контениума все местные таланты обесценились. Его бессистемно забивали отражением реального мира, выполненного с разным уровнем мастерства, и довольные меценаты, любившие новое вперед хорошего, запускали цепочку лжи. Они организовывали выставки такие, как эта, и представляли академикам работы своих подопечных под эгидой нового слова в мире искусства. Те же, наделенные полномочиями судей, которые не бывают неподкупными, с умным видом выносили свой вердикт, напрямую зависевший от их личной выгоды на этом маскараде лицемеров. После того, как решение академиков было донесено до людей более приземленных и менее подкупленных, оценкой занимался предвзятый плебисцит, по традиции доверяющий «экспертам» больше, чем самим себе, и в последнюю очередь очень аккуратно высказывали свое мнение люди с изящным вкусом. Не роняя себя и своей славы, они признавали картины новых мастеров «экстравагантными» – слово, которое позволяет вам избежать какой-либо прямолинейности в своей оценке в моменты, когда вы зажаты между мнением, которое следует высказать для поддержания своего статуса, и своим чувством, – и дальше с чувством брезгливости избегали всяких вопросов. Всю эту цепочку я как наяву видела, бродя между стендами с мрачными натюрмортами, батальными картинами и простенькими аллегориями. Но, дойдя до марин, я вдруг почувствовала, что не могу сделать ни шага.
На ней пенилось живое сизое море, толкались волны у песочного берега, и поднимавшееся из воды солнце окрашивало белые паруса в мягкие розовые тона. Я не могла знать этой картины, но удивительным образом я знала, что это она.
Нить Халиаса – это ожерелье, которое влюбленный принц Ноксора, Халиас, преподнес Патриции Фэлкон среди прочих подарков на сватовство. Согласно летописям, Нить Халиаса была собрана из девяносто девяти равновеликих камней розовых оттенков, каждый из которых был отшлифован до идеальной сферы. На рассвете в один из дней, когда принц находился в Контениуме, ожидая ответа Патриции, на горизонте показались девяносто девять аксенсоремских парусников, окрашенный в розовый цвет восходом солнца. На одном из них плыла принцесса.
– Модест! Модест, посмотри! – позвала я громче необходимого, он и без того шел рядом со мной.
Аксенсоремец обернулся в сторону картины, на которую я указала, но лицо его не выказало ни удивления, ни восторга, ни злости.
– Я знаю эту картину, – сказал он, отворачиваясь.
– Знаю? И все?
– Все.