Я не выдержала и скривилась. Добродетель девушки состоит в том одном, чтобы привести себя к венцу нетронутой, а от женщины, которой она станет, высшее сословие всего-то и требует, что воспитать ребенка, и всегда было непонятно, как они, существовавшие лишь с одной целью, умели так крупно оплошать. То, что Людвиг не мог поднять ногу теперь, была вина и его матери.
Женщина брыкалась, стараясь вырваться из рук стражников. Била ногами, заявляя, что она виконтесса и имеет право пройти к сыну, когда тот в опасности. Ситуацию еще более усугубляло то, что сам Людвиг, по-прежнему до невозможности театральный, стонал и кричал, ругаясь на все лады.
Феофана дисквалифицировали, окрестив случившееся "несчастным случаем". Трибуны вздохнули с облегчением, поверив в эту ложь, но многим из тех, кто пристально наблюдал за боем, было понятно, что Бурьян нарочно сломал противнику коленную чашечку. Едва ли Людвиг смог бы в будущем ходить без трости, и о том, чтобы получить место первых рыцарей при Красной тройке мог больше не мечтать. Он был жестоко наказан на всю оставшуюся жизнь, и ни один врач не смог бы помочь. А Феофан, безнаказанный, но все еще неспокойный, после речи императора поднялся наверх, чтобы объясниться с князем.
Я вышла из ложи прежде, чем вошел Бурьян, и покинула площадку с черного входа, где должно было быть тише всего.
– Ты сочувствуешь ему? – спросил Модест, когда мы вышли с манежа.
– Это увечье на всю жизнь, – я упала на траву возле скамейки, раскинув ноги в стороны. – В лучшем случае он будет прихрамывать до конца дней своих, в худшем – не будет ходить вовсе.
– Зато и болтать не будет тоже.
За все годы, проведенные в Амбреке, Луи так и не сумел отличиться хоть одним хорошим поступком. С первого и до последнего дня он продолжал язвить, с одной стороны, потому что такова была его подлая натура, с другой стороны, потому что никто уже не хотел с ним связываться: дела у его отца в последние годы шли не так хорошо, как раньше, и это напрямую отражалось на его сыне, привыкшему к уважению и поклонению, которым не вполне искренне одаривали его сверстники. Даунберн в отличие от того же Джека был не просто подловатым, – подлость Джека была всегда изящной наглостью, выверенной настолько, чтобы человек, уличивший его в недобросовестном поведении, выглядел невежей в глазах менее догадливых людей, – он был мерзким, гнусным существом, упоминание о котором за столом портило аппетит и вызывало тошноту, поэтому меня не столько огорчила его травма, сколько причастность Феофана. Модест же был возмущен. На его честном лице проступали неясные розовые пятна гневного румянца, и, будь он более решительным и менее рассудительным, Людвиг вообще бы никогда не поднялся.
– Ты зол? – удивилась я. Модест редко проявлял нетерпение и недовольство: его аксенсоремское воспитание, пусть так и не укоренившееся в его душе, но зато зацепившееся за ум, как всякий заученный урок, удерживало его от преждевременных суждений.
– Я совершенно спокоен, – солгал он, даже не пытаясь этого скрыть. Хоть его лицо и оставалось невозмутимым, но невозмутимость эта была напускной, искусственной, она застыла в напряженной линии его губ, в стеклянных глазах, в которых словно перестал отражаться свет, и походила на театральную маску.
– Модест, – я вздохнула, собираясь с силами. Модест бывал уперт, как всякий идеалист, взирающий на мир с одной точки обзора и отвергающий предложения перейти на другое место. – За то, что сказано шепотом, не ломают ноги. Никто даже не услыш…
– Я услышал.
Я обернулась к нему, желая услышать, что он скажет, потому что он снова лгал. Заметив недоверие на моем лице, Модест неожиданно начал злиться все больше.
– Я прочел по губам, но, Джек, разве этого мало? – он продолжал нависать надо мной. Морщинка, залегшая между сдвинутыми бровями, расколола его маску. – Я не раз слышал то, что сказал сейчас Людвиг. Ты единственный, кто не обращает внимания на то, что творится вокруг!