Последний Турнир должен был стать одной из финальных глав нашей летописи в Амбреке. Он проводился с особым размахом (выпускались двое прямых наследников Красной тройки!) и впервые на моей памяти за пределами замка, чтобы простые люди тоже могли прийти и посмотреть на выпускников Академии придворных наук. Турнир чем-то напоминал заседание парламента: приехали многие министры и рыцари, которые прежде отсиживались в своих владениях, не зная большего удовольствия, чем разъезжать по своим аллодам. Прибыл даже лорд Глен, глава ордена Золотой печати, которого я видела лишь дважды во время открытия парламента из окна его кареты.
Тот год был не хуже и не лучше любого другого. За исключением одного: Феофан был исключен из соревнований по борьбе, впервые не дойдя до финала.
Мы сидели в ложе герцога вместе с компанией престарелых ценителей женской красоты. Ложа располагалась достаточно высоко, чтобы не спотыкаться глазами о чужие головы, и достаточно низко, чтобы видеть происходящее как на ладони. Модест к тому времени ожидал последнего противника в своей группе, а я, неуклюже споткнувшись на жеребьевке о здоровяка Пуар Ту, вылетела из соревнования с четырнадцатым местом.
На площадке стояли Феофан и Людвиг Даунберн. Они медленно передвигались по периметру, примеряясь друг к другу. Людвиг терпеливо ждал атаки, не решаясь лезть первым на алладийца. Толпа простолюдинов возбужденно кричала, призывая участников сойтись в бою. Феофан не выдержал и сделал первый шаг. Людвиг увернулся и попытался вернуть удар, но промахнулся. Он был слабоват, но ловко выскальзывал из захватов, изводя бешеный нрав алладийца. Даунберн легко перемещался с места на место, и Феофан будто боксировал с воздухом. Каждый маневр Луи с артистичностью шута предоставлял людям на осмеяние, выставляя себя виртуозным каскадером. Он паясничал, как и всегда, зная, что стоять на площадке ему осталось недолго, и напоследок выкладывал максимум усилий, чтобы высмеять Феофана.
Прыгать по арене Людвигу пришлось недолго. Бурьян, разгадав его маневр, с медвежьей силой ухватился за плечо Даунберна и опрокинул его навзничь. Рукой он держал горло, стопой удерживал ногу противника. Со стороны было видно, что Феофан не решался сжать его шею достаточно сильно, чтобы Людвиг задохнулся. И потому он мог говорить. И лучше бы он молчал.
На протяжении нескольких лет Даунберн не оставлял своей гнусной привычки задирать всех подряд. Он был поразительным виртуозом в том, что касалось сплетен и оскорблений. Особенно приятно ему было изводить Феофана, который вспыхивал по любой мелочи. Кончено, со временем Бурьян смягчился и овладел собой, но не своим темпераментом. Как и прежде, вывести его было очень легко, а после того как в Академии после очередной драки с участием Феофана, приведшей к травмам среди учеников, ввели строгий запрет на любые ссоры с применением физической силы, мучить алладийца стало еще приятнее.
Учить Феофана остроумию не получалось. Он был прямым, как палка, и в шутках, и в разговорах, разве что сарказм и грубая манера речи доставляли некоторую пикантность общению с ним.
Вот и теперь, ведомый скорее длинным языком и привычкой, чем дальновидным расчетом, Даунберн раскрыл рот для нового оскорбления. Я увидела жестикуляцию его губ и окрасившую рот презрительную усмешку, которая и в лучшие времена будила в Феофане непреодолимое желание "дать ему по зубам".
Но сейчас, вопреки своей привычке краснеть от гнева, он побледнел.
– Феофан, стой! – закричала я с трибуны, но мой голос потонул в скандировании толпы.
Поле огласил истошный вопль.
Алладиец встал и, проигнорировав нас с Модестом, поднял глаза на Днестро. Князь уже стоял на ногах и со смешанным выражением смотрел на сына. Феофан вскинул голову, смахивая челку, и грозно, будто вызывающе, впился глазами в старика. В тот момент, я готова поклясться, он мог сцепиться со своим приемным родителем, если потребовалось бы. Вряд ли Днестро видел, каким пламенем сияют глаза его питомца, но он читал в его позе ту гордую спесь, которая заставляет в юноше видеть мужчину.
Трибуны, прежде походившие на жужжащий улей, подхватили обуявшее всех волнение и то ли возмущенно, то ли возбужденно зашумели, да так громко, что ничего нельзя было разобрать. Феофан стоял, не шелохнувшись, в прежней позе, и Днестро отвечал ему тем же. Судьи и слуги боялись подходить к юноше без особого указания августейшей особы, которая не торопилась вмешиваться. На губы Днестро легла тень усмешки, и он сел обратно. Феофан остался стоять на месте, избегая смотреть на нас.
– Княже, – в ложу вошел один из его слуг в зеленом кафтане и красных сапогах, – императорский слуга просит разрешения говорить с вами.
Днестро махнул рукой, не поднимаясь с места и не зовя слугу войти.
– Пусть исключают.
Стрелец кивнул и вышел.
На площадку выбежала женщина.
– Пустите! Это мой мальчик! – со слезами кричала она, барахтаясь в руках стражи.