– Но ведь это Нероль! – вскипела я. – Вот здесь, видишь?
Я указала мизинцем на семиконечную звезду, оставленную на корпусе главной каравеллы.
– Удивлен, что ты различаешь ее подпись.
– Как ты сказал?
Между нами вклинился Феофан.
– Ого! Берег блестит, – он помотал головой из стороны в сторону, рассматривая переливы перламутра. – Красиво.
– Это не просто красиво! – возмутилась я. – Картина изумительна! Это ведь «Нить Халиаса», да? А что тут написано? Мыс Шато дю Мон? Этот огрызок? А автор кто?
– Джек! – окликнул Модест, бледнея. – Не надо.
– Как это не надо? Ведь здесь даже на масле крошка перламутра! Могу поспорить, что картина будет светиться, если мы опустим шторы! Это работа не кисти здешних мастеров, она им не принадлежит!
– Нет смысла об этом переживать. Она больше никому не принадлежит, так не все ли равно, где ей оставаться?
– Но это неправильно!
– Опять ему все неправильно, – пробурчал Феофан, отходя.
– Была война, Джек, – нехотя напомнил аксенсоремец. – Победитель забирает у проигравшего то, что хочет забрать. Нет ничего удивительного в том, что они разграбили галереи Контениума, главное, что остались люди, способные их воссоздать.
– Но они выставляют картины за свои работы! Вопрос даже не в честности, вопрос в чести! В достоинстве, в конце концов!
Модест пожал плечами.
– Своими поступками они признают, что неспособны воссоздать мастерство моего народа, и воруют из зависти. Что ж! У них наконец-то появился вкус!
– Не хохми. Не понимаю, как это может тебя не задевать.
– Ты все никак не можешь понять, что вещи, которые они не уничтожили, они спасли.
– Они их не спасли, они их присвоили!
В оседающем крике в зал вновь вошел подмастерье и пригласил нас в рабочий кабинет художника. Модест последовал за ним, и торопливость, с которой он вышел из галереи, была похожа на бегство.
Портрет был готов довольно скоро, и между экзаменами мы в последний раз пришли в мастерскую, чтобы взглянуть на него прежде, чем картину покроют лаком.
– Только посмотрите – обе ваши рожи на одном полотне! – хохотал Джек. Картина ему понравилась с первого взгляда. Он находил ее забавной по тому, насколько похожи были Феофан и Модест на самих себя – таких, какими Джек привык их видеть с утра и до вечера, а не других, какими они становились в кругу незнакомцев. Ни одна черта не была искажена приемами портретистов, нарочно льстящим своим моделям, хотя в некоторой степени лица на портрете были примяты озабоченностью, которая в последнее время точно прилипла к коже, но и это было хорошо, потому что беззаботные лица Джек находил безжизненными и дурными. То, как тонко отметил художник их особенности, проявившиеся в выбранных позах, энергичность, сокрытую в неподвижных жестах, доставляло Вайрону радость тем более сильную, что годы спустя изменяются люди, но не картины, и эта частичка их молодости осталась на холсте навечно в той форме, которая давала простор воображению. Через годы мы бы не вспомнили, какими были, но на полотне мы сохранили присущие возрасту черты. В развороте плеч, положении рук, направлении взгляда содержались оттиски наших характеров.
И все же Джеку не понравилось мое изображение. Художник и впрямь имел наблюдательный глаз: черты лица получились мягче и легче юношеских, линия плеч была как будто бы кокетливо изогнута, спокойный взгляд и тонкая улыбка не придавали мужественности – это была я в тех деталях, которые на картине становились явными и четкими, а в жизни оставались неуловимы для глаза. Джек их боялся и продолжал смеяться.
– Да это же безвкусица совершенная! – говорил он, но его глаза сияли восторгом.
Джек обернулся к Модесту, смотревшему на картину с искрящейся радостью, уже ощущая ее частью своей жизни, видя ее висящей в Гринлоке в потаенном месте, где до нее не дотянулся бы ни один взгляд. Но следующие слова Вайрона заставили его взгляд потухнуть:
– Можно я ее себе оставлю? Я даже знаю, куда повешу! Какое здесь все помпезное и мрачное, а лица смешные! Могу забрать? Могу ведь?
Джек с его исключительной наблюдательностью и поразительной интуицией во всем, что касалось людей, явно понимал что-то из того, что происходило с Модестом в последнее время, оттого и донимал его. Он не мог не видеть, что Модест хотел оставить картину себе, но каждым словом продолжал давить, с затаенной усмешкой следя за его метаниями между желанием оставить портрет себе и невозможностью отказать. Можно было подумать, что Джеку нужен был не столько портрет, сколько удовольствие подергать Модеста за лучшие струны его души. Но, как и всегда, поставленный перед выбором, аксенсоремец благородно уступил:
– Забирай.
– Чудненько! – Джек хлопнул в ладоши, будто отсекая решение Модеста от его же сомнений. – Отправлю в Карт-Бланш, будет висеть в холе и раздражать отца.
***