Здесь не охотились, но не так далеко, у южного поста, простирался замечательный лес – светлый, широкий, богатый пушным зверем. Это были знаменитые охотничьи угодья Вайронов – лес Вотильон. Каждую осень герцог выгуливал здесь императора и его свиту, которая, едва узнав о намечавшемся выезде, готовилась к нему с той тщательностью, которую редко проявляла даже по отношению к императорским балам. Весь цвет империи пышным строем чуть ли под фанфары выдвигался травить зайцев и лис до того отъевшихся, что ленивые борзые Его Величества успевали на бегу пощипать их за бока. Другого рода была охота на кабанов. В ней было мало веселого, ведь в любой момент ополоумевший от страха зверь мог свалить коня и всадника навзничь и растерзать их. Не единожды в охотничьи домики привозили еле живых после неудачной встречи с кабаном маркизов и лордов. Некоторых из них раны мучили всю оставшуюся жизнь. Но для многих в этой опасной забаве находил выход застой, который жировыми бляшками оседает в каждом сосуде тела вместе с докучающим распорядком будней, и до того это было вредно, что некоторые врачи сами прописывали охоту на кабана, уверенные, что это либо развеселит, либо добьет пациента. Для скучающих маркизов – тех самых, что составляли славу императорской армии – охота на кабана заменила кровавые бани у Оленьей равнины, которые внушали очерствевшим старикам не столько страх, сколько почти безрассудное предвкушение. Даже азартные игры – а играли такие люди всегда по-крупному – не опьяняли их затухающие сердца так, как жестокость, и не столько они жаждали убийства, сколько отделаться от скуки, угнетавшей их вот уже несколько спокойных лет.
Пару раз по воле Эмира I я выезжала с двором в императорские леса. Прогуливаясь чуть вдали от бешеного лая гончих и улюлюканья графов, я со стороны наблюдала за почти детским задором приближенных императора. То была не самая успешная охота, и дичи получилось поймать немного. Тем сильнее был восторг, когда на поляну вышел полуслепой кабан. Он был болен и стар: глаза его и шерсть уже выгорели на солнце, бежал он, чуть подволакивая ногу. Собаки загнали его до одури, так что кабан еле дышал, и тогда какой-то виконт нашпиговал его стрелами. Будто впервые ощутив тяжесть своей туши, оно с воем припало на передние ноги, прежде чем повалиться набок, и было что-то удивительно величественное в том, как его грузное тело, пораженное шестью стрелами, медленно пригибалось к земле, отдавая природе свой предсмертный поклон.
Всю дорогу барон в упор разглядывал меня, и я чувствовала себя если не униженной, то оскорбленной таким пристальным вниманием. Это был первый раз, когда мы остались одни.
– Барон, не хотите ли вы поменяться местами?
– Зачем это?
– Мне кажется, будто вид из моего окна привлекает вас куда больше: вы то и дело смотрите в эту сторону.
Штерн улыбнулся с тем сытым выражением, которое присуще людям самоуверенным: пойманные с поличным за непристойным занятием они с довольным и расслабленным выражением лица рассказывают вам о гедонизме, длинными софизмами уверяя, будто моральных традиций не существует и все дозволено. После такого пространного монолога вы не можете вспомнить ни предпосылок к разговору, ни самого разговора.
Однако робость не была одной из благодетелей барона.
– Я пойман с поличным, – рассмеялся он. – Дело в том, что я нахожу удивительным цвет твоих глаз.
Я косо взглянула от него и демонстративно придвинулась к двери. Кажется, это лишь сильнее позабавило его.
– Нет, нет, не нужно на меня так смотреть! – воскликнул Штерн, шутливо поднимая руки. Он стремительно приближался к сорока, но был неожиданно инфантильным, чего нельзя ожидать от человека, имеющего три крупных рудника с невольниками. – Я всего лишь обратил внимание, что они разномастные.
– И что? – не удержалась я.
– Довольно редкое явление, но я вижу его уже второй раз в своей жизни. Должно быть, это к удаче.
Я не решилась обернуться и посмотреть на него снова, словно боясь, что во мне нынешней он узнает меня прошлую.
– Остановите карету!
Я спрыгнула прежде, чем лошади остановились. Меня мутило, по лбу струился горячий пот. Я пыталась вздохнуть и не могла, страх сдавил горло, не давая сделать вдох.
Но чего мне было бояться? Я – наследник герцогского дома, рыцарского титула, та девочка, что принимала удары кнута и ела воробьев, та, что шаталась на табурете с веревкой на шее, – все это не я. Рабство бесчеловечно, но только снобы ратуют за гуманизм. Все эти истории о продаже девочек в султанские гаремы, о живых ростовых куклах в купеческих домах, – это сказки. Это не я. Я родилась и выросла в Монштуре. Я – сын герцога, в конце концов!