Закинув ногу на ногу и сложив руки, я терпеливо ждала, когда Вайрон сам заговорит со мной. Он пожелал видеть меня до начала праздника, но теперь, отвлекшись, и вовсе забыл о моем существовании. Герцог стоял у окна, мягко отведя в сторону полупрозрачный тюль, и рассеянный вечерний свет, налившись оранжевыми тонами, оседал на его недвижимой фигуре, придавая ей величие бронзовой статуи. В застывшей тишине сияли пылинки, оседая на пол, как снег оседает на землю безветренным днем, а снаружи раздавались ругань, проклятия, и едкие птичьи голоса.
– Как настроение? – вдруг спросил Вайрон.
Я пожала плечами, забыв, что он меня не видит, и сказала вслух:
– Как обычно.
– Как обычно, – машинально повторил герцог. – Не хочешь одну историю перед тем, как мы спустимся вниз?
Я не хотела, но Вайрон, словно специально лишив себя возможности читать по моему лицу, отвернувшись к окну, ждал ответа, а вслух я редко ему перечила.
– Пожалуйста, – кивнула я, хоть меня и несколько раздражало то, как люди вокруг меня говорили притчами: Грета, вкладывавшая в свои истории слишком много личного, императрица, пытавшаяся полунамеками вселить в мой ум неприятную мысль, которая со временем разрослась бы, как сорняк, Вайрон, любивший рассказывать «истории», но не объяснять их. Я была прямым человеком – неловким в любезностях, неумелым во лжи – и хотела, чтобы и со мной люди говорили прямо.
– Я знаю, что ты не любишь мои истории, – усмехнулся герцог.
– Я любил ваши истории, когда я был ребенком, – призналась я. – Теперь я люблю, когда со мной говорят прямо.
– Но ведь ты все еще ребенок, разве нет? – Вайрон повернулся. Лицо его было грустным, но он улыбался. – Что ж, тогда будем говорить прямо. Скажи мне, ты все еще чувствуешь себя лишним в этом доме?
Я не знала, как ответить на этот вопрос. С момента приезда в Академию я наблюдала за своими ровесниками – за их играми, за их поведением, за их шутками и беспечностью детей, не знавших мира, – и не находила себе места среди них. Они были мне непонятны, а их ребячливость – противна. Тогда я смотрела на взрослых: одни проживали достойную жизнь на горбу своих крестьян, другие же скакали друг у друга на головах, всеми силами стараясь выбиться вперед и перемалывая шеи по дороге к цели, которая едва ли стоила усилий, но, подстегиваемые тщеславием, люди этого не замечали. В этом бардаке, шуме и гаме криков и ссор, я, лишенная желаний и высоких устремлений, была покинута всеми, как ребенок, смотрящий за игрой в салочки, но из-за увечья неспособный присоединиться. Я чувствовала себя лишней не в этом доме, я чувствовала себя лишней в этом мире.
Я боюсь, что вы, герцог, однажды поймете, что я не гожусь для уготованной вами роли.
– Иногда, – я отвела глаза. – Во всем этом слишком много случайностей.
– Потому что все, что происходило с тобой, никогда не было случайностью, Джек, – герцог прислонился к подоконнику, ища моего взгляда. – Я знаю, что ты волнуешься, ты по-прежнему неуверен в себе, но, поверь мне, ты там, где должен быть.
– Я знал о тебе до нашей встречи, – вдруг сказал Вайрон. – Тогда я в который раз перекраивал свои дела на юге, и это свело меня с крупной купеческой гильдией. Одним из ее членов был Купр.
Это имя ничего мне не говорило.
– Дела у него шли легко: у него была купеческая жилка, которую иначе, чем талантом, не назовешь, но никак не ладилось с детьми. Безумно любимая им жена не могла выносить здорового ребенка. Они оба жутко горевали, и Купр все чаще брался за бутылку. Но вот женщина расцвела, засмеялась, заискрилась, и я испугался. В их доме появился ребенок пяти-шести лет. Не первый. И не последний. Когда я вновь вернулся на юг, мне захотелось навестить несчастного из сочувствия, ведь я и сам прежде находился в положении человека, которому было некуда девать сокровища своей жизни и жизни прошлых поколений. Ведь что, в сущности, любовь отца к ребенку? Одна лишь гордость. Я пришел к ним в один из вечеров, когда Сара принимала у себя подруг… Я представился другим именем, известным в тех краях, и дворецкий попросил подождать меня внизу. Сквозь зеркало я наблюдал за развернувшейся в гостиной картиной: в центре на небольшой платформе, обитой бархатов, стояла кукла человеческого роста, и женщины перебирали искусно вышитые кружева на ее платье, гладили ее руки, закалывали волнистые рыжие волосы тонкими шпильками. Когда женщины ненадолго отвернулись от нее, отвлеченные разговором, она дернула головой и сквозь зеркало посмотрела на меня тяжелым горьким взглядом.
В дверь постучали.
– Ваша светлость, – дворецкий приоткрыл дверь.
– Уходите.
– Но гости…
– Подождут.
Дверь затворилась.
– Купр рассказал, – продолжал Вайрон, – что та девочка была его приемной дочерью. Он был обеспокоен ее судьбой, опасался нестабильного состояния жены и спросил совета помочь ей. Я не видел в происходящем большой проблемы и отмахнулся от него, сказав увезти девочку туда, откуда он ее взял, имя в виду приют, потому что откуда еще можно взять сироту? Я бросил эти слова, как само собой разумеющееся, и не подумал ничего спросить.