Мысль о том, что ему, такому открытому, честному, доброму, могут намеренно причинить боль, расширила горизонт событий, за которым находились вещи, на которые я не могла повлиять. Со временем близость с Альфредом – то чувство привязанности, которое устанавливается между людьми, когда они находятся рядом на протяжении долгого времени – сроднила нас, и я стала думать о нем как о продолжении себя, забывая о том времени, когда меня для него не существовало.
– Я купил Альфреда, когда ему было лет десять. Он был рабом, завезенным из Сандинара.
– Он рос рядом с вами, а вы…
– Да. Он рос рядом со мной, – кивнул герцог. – И потому, когда однажды вечером я позвал его и спросил, верен ли он мне по-прежнему так, как клялся быть верным всегда, он не отказался от своих слов.
– Зачем же тогда?..
– Снижение рисков, – повторил Вайрон. – Альфред был единственным, кто знал, что стало с рабыней с Давидовых рудников, единственным, кто мог прислуживать тебе, любя тебя так же, как люблю тебя я. Но я не мог довериться его словам, ведь люди предают.
Вайрон подошел к столу и осторожно провел рукой по лежавшему на нем футляру, опоясанному рунами.
– Я не раскаиваюсь и не жажду твоего прощения, – холодно объявил Вайрон, с вызовом вскидывая глаза и ища на моем лице следы обиды и сожаления. Но их не было. Я уже понимала мир взрослых, и жестокость, на которую был способен герцог, не была для меня откровением, и потому я его не винила. Голос Вайрона смягчился. – Я рассказываю тебе все это для того, чтобы ты не чувствовал себя чужим.
Герцог щелкнул замками футляра и откинул крышку. Внутри лежал эбеновый лук. Каким-то невероятным образом его матовая поверхность притягивала к себе тень, и когда Вайрон провел длинными пальцами по его чешуйчатому боку, мне показалось, будто хищная пасть змеи дрогнула.
– Это Эбриус? Вы…
– Я решил отдать его тебе, – поторопился сказать герцог. – Будет неплохо, если самое ценное, чем я обладаю, будет находиться у самого дорогое, что я имею.
Я подняла лук, неуверенно скользя по нему взглядом. Что-то в нем изменилось с тех пор, как я в последний раз держала его в руках.
– Герцог! – воскликнула я, пальцами нащупав имя на плече лука. – Имя изменилось!
Выбоины налились зыбким светом и начинали светиться.
– Marseillaise Rosarum, – прочитала я. – Кто это?
Вайрон покачал головой.
– Увы, мне известно далеко не все, Джек.
«Это и в самом деле проклятая реликвия!» – подумала я с восхищением. Людей одинаково повергает в трепет и проклятое, и святое, прикосновение к запретному бередит их душу.
– Проклятие минует сильных телом и твердых духом, – нравоучительно заметил Вайрон, как всегда верно угадывая мои мысли. – Его зовут Эбриус, и он твой, – герцог в последний раз взглянул на имя, выведенное на черном дереве. – Принесет он беду или прославит тебя – решать не имени на рукоятке, а тебе.
Наши отношения с герцогом никогда не были простыми. Его излишняя строгость, бывшая проявлением заботы, но ошибочно принимаемая за взыскательное недовольство, и моя извечная гордость – отчужденность, с которой принимает мир неуверенный в себе человек – посеяли между нами недопонимание, ставшее частью наших встреч и наших бесед. Последние годы детства, прошедшие будто в сказке, отрочество, отравленное мыслями эгоистичными и глупыми, юность, которая вернула меня домой, где нравоучительный тон сменялся отеческой лаской, – все, что имело смысл, было заложено герцогом, и я чувствовала, что степенное благородство его крови и животная дикость моей имели общее начало.
В дверь снова постучали. Вошел Бозен. Под невозмутимостью его лица читалось недовольство.
– Иди вниз, – сказал мне Вайрон, – я сейчас спущусь.
Дверь закрылась, и Бозен остался ждать снаружи.
Оставшись один, герцог некоторое время смотрел на захлопнувшуюся за своим воспитанником дверь. Простодушная любовь к тому милому существу, которое он приютил, казалось, совсем недавно, потихоньку отступала под мрачными думами о том, что в любой момент могло обрушить его карточный домик, выстроенный на недомолвках.
Вайрон сел в кресло и вытащил из ящика стола толстую потрепанную книгу. Жизнь его была слишком длинной, чтобы помнить все, и память стала его подводить, но ему было крайне важно сохранить о Джеке все то, что он знал и о чем догадывался. Герцог настойчиво оттягивал момент, когда его питомцу будет позволено решать самому, и даже сейчас он не был до конца откровенен.
– Даже желая быть честным, я не могу рассказать тебе всей правды, – Вайрон сжал крепкий переплет. – Оттого ли, что я боюсь? Потому ли, что не верю в тебя?
Мужчина с некоторым отвращением, которое, испытывая досаду на себя, мы переносим на другие предметы, бросил дневник в ящик и закрыл его на ключ, но прежде, чем он подошел к двери, он вновь застыл над распахнутым футляром, вспоминая о днях былой славы, которые, казалось, будут длиться вечно. Но не вечна красота, и слава мимолетна. То, что казалось ему правильным, растоптало его жизнь.
Змея повернула голову, раздувая капюшон. Ее разномастные глаза были почти живыми.
Герцог грубо захлопнул футляр.
***