Столько лет утекло, что эта история казалась мне чужой. Я не могла сочувствовать ребенку, выставленному на потеху публике, – ведь, если подумать, сколько детей страдает за закрытыми дверями? – но мне было тяжело видеть, как герцог корит себя за то, что никогда не было его виной.
– По дороге в Долум мою голову посетила сумасшедшая идея: раз купец хочет отказаться от этой девочки, почему бы мне не забрать ее? Мне нужно было время, чтобы приготовиться к тому, что моя жизнь изменится. У меня были два сына, но то, что я собирался сделать, – герцог потер виски, пытаясь объяснить. – Взрослые дети не берутся ниоткуда. У них есть история, у них есть прошлое и воспоминания о нем. Был огромный риск, но отбросить эту идею я уже не мог. Я приехал к нему спустя несколько месяцев, – продолжил герцог. – Решил забрать ребенка. Но ее уже не было. Когда я спросил, в какой приют отдал ее Купр, он долго что-то мямлил, оправдывался и извинялся, а затем в слезах признался, что купил девочку на невольничьем рынке. Ты знаешь, почему именно там?
Я знала. Сколь бы ни был жесток Сордис, магистр Глен старался создать условия, при которых закон охранял спокойную жизнь свободных людей, поэтому он был особенно внимателен к тем институтам, которые были наиболее уязвимы. В их число входили и сиротские приюты. Воспитатели этих домов вели списки усыновленных детей и досье на их новые семьи, они следили за жизнью своих питомцев до самого их взросления, не давая приемным родителям вольностей в обхождении с ними. За детьми с невольничьего рынка никто не смотрел. Их был волен купить любой, у кого были деньги, и все то, что происходило с ними с этого момента, было личным делом их нового хозяина. Преступления против детей в Сордисе наказывались с особой жестокостью, но неприкасаемые за людей не считались. Придя на невольничий рынок в поисках ребенка, Купр знал, что он может умереть.
– Я искал ее на невольничьих рынках, – рассказывал Вайрон. – Я, презрев свою брезгливость, побывал и в домах терпимости, но нигде ее не нашел. Случай свел нас на Давидовых рудниках. К тому времени я уже отчаялся найти ее и приехал лишь затем, чтобы посмотреть на труп, задранный неизвестным зверем с Сакры. И я увидел ее с петлей на шее. Она была грязная, щуплая, со взбитыми, запутанными волосами, обрызганная кровью, но с тяжелым решительным взглядом. По таким глазам ты безошибочно узнаешь человека, который не умеет сдаваться.
Вайрон неожиданно улыбнулся. Наши воспоминания о том дне сильно отличались: в тот день мы оказались в одной точке, но пришли мы к ней разными дорогами, и потому тот табурет, который ощущался под ногами таким неустойчивым, не был одним и тем же. Наверное, герцог помнил о том дне также мало, как я сама, и потому его память преображала силуэт ребенка, стоявшего у виселицы в тот день, что он желал, чтобы я была такой: смелой, решительной, дерзкой. Тот день положил конец его терзаниям, – он наконец-то обрел то, что искал – и герцог вспоминал о нем с восторгом, ослеплявшим его глаза и не дававшим увидеть, как сильно мне были неприятны воспоминания о рабстве. В конце концов, в тот день рядом со мной умирали люди: им разрывали кожу, разбивали кости, оставляли задыхаться в петле.
– И вы выкупили ее, – кивнула я. Дальнейшая история была мне известна.
– Да. Но, как я уже говорил, во всем этом действии были огромные риски. Их нужно было минимизировать. Ты помнишь, с кем она ехала в дом Вуччо?
Воспоминания укореняются в голове тем сильнее, чем чаще человек к ним обращается. Конечно, они выцветают и становятся блеклыми, но вместе с тем детали множатся, то ли выдуманные, то ли незамеченные прежде. С тех пор, как я приехала в Монштур, я не обращалась к воспоминаниям о своем рабском прошлом, – та жизнь изначально была бесцветной – и потому теперь уже я плохо помнила свой путь в усадьбу.
– С Альфредом.
Я скорее догадалась, чем вспомнила.
– И ты не помнишь его голоса?
– Альфред немо…
И вдруг я вспомнила. Не голос, нет, он был тогда для меня шумом, вроде стука колес, но я вдруг почувствовала вкус вяленого мяса на языке, а вслед за ним неясные очертания молодого лица. Его губы – те самые, которые отныне могли говорить лишь изгибами, – двигались, произнося слова:
–
Альфред был для меня ближе всех. Не отец, не брат и не друг, он на протяжении этих лет заботился обо мне так, как не заботился никто другой, и знал меня лучше всех, прощал меня чаще всех. Он был моим самым дорогим сокровищем, и порой, когда я думала о том, что когда-нибудь он умрет или просто оставит меня, мое сердце заведомо разрывалось от тоски, и я звала его посреди ночи посидеть рядом, пока я не усну.
– Что вы… сделали с ним?