– Это мой подарок, – шепнул мужчина. – Используй его, как тебе заблагорассудится: хочешь, бери на охоту, хочешь, используй в скачках, а будет крайняя нужда – отдай моей страже, и взамен тебя пропустят, куда угодно.
Я недоуменно посмотрела на него, но император уже отвернулся.
Люди выпрямили спины, и я спустилась с помоста. Заиграл вальс.
Прежде я с волнением ожидала этого момента, но не потому, что любила танцевать, или непременно мечтала пригласить кого-то определенного, а потому что приглашать было некого. Я не хотела обзаводиться новыми знакомствами – уже и старые бывали в тягость – и не хотела давать лишних надежд тем, кто спал и видел, как садится в карету с вензелем Вайронов. Я почувствовала, как сквозь толпу продираются горящие женские взгляды. Они смотрели, – кто игриво, кто застенчиво – смотрели и всем своим существом взывали ко мне. Иной бы возгордился, но не я. Мне было чуждо мужское тщеславие.
Я повернулась в сторону Мадлен, уже было вышедшей мне на помощь, когда в промежутке между широко улыбающимися женщинами увидела темную головку девочки. Она была юна и неказиста. Тяжелые для ее лет украшения свисали с запястий и шеи, вплетались в густые каштановые волосы, силуэт платья мало соответствовал принятой в столице моде и выдавал в ней провинциалку сильнее, чем незрелая мягкость тела и округлость лица. И только темные блестящие глаза горели детской робостью и лаской. Она вертела головой, рассматривая взрослых девушек с тем восторгом, с каким девочки рассматривают кукол на витрине. Все, что происходило здесь, было для нее окутано романтичным флером детской сказки, когда для меня, давно разучившейся любить красивые наряды и блеск хрусталя, присутствие здесь было довлеющей обязанностью. Я рассматривала ее, пока она сама не обратила на меня внимания. Девочка тут же залилась краской и опустила глаза, прячась за ниспадающими локонами, выбившимися из прически. Ей было не больше тринадцати лет.
Я протянула ей руку, и она неуверенно вложила в нее свою.
«Когда-то и я могла быть такой», – с тоской подумала я, вытягивая девочку на центр зала. Я отошла и вновь предложила ей руку. Она положила ее поверх моей и сделала шаг вперед, когда я потянула ее. Незрелая полнота ее фигуры и неприкрытая пудрой россыпь родинок на округлых плечах так сильно отличались от воспеваемых высшим светом стандартов красоты, что даже я усомнилась в правильности своего решения. Я запоздало подумала, что привлекла слишком много внимания к той, которая пыталась затеряться в толпе. К счастью, она была хорошо воспитана и неплохо танцевала.
Вскоре к нам присоединились несколько других пар, чтобы сгладить невольное смущение, которое испытывали гости, столкнувшись лицом к лицу с намеком на порицаемый ими мезальянс. Мадлен, будучи из разряда тех бессовестных и безукоризненно самоуверенных женщин, которые имеют смелость действовать наперекор судьбе, не оставив даже возможности своим воздыхателям, молча подхватила Модеста под руку, не позволяя ему и думать о том, что для него существовал выбор.
Они были идеальной парой: Мадлен, изо всех сил стремившаяся доказать, что достойна его внимания, и совершенно бесстрастный к ее женственной грации Модест. И все же, то впечатление, которое они производили по отдельности, рушилось, когда они сходились вместе. Они, понимавшие друг друга с полуслова (вернее будет сказать, что Мадлен, за годы наблюдения за Модестом научившаяся предсказывать его желания раньше его самого, из кожи вон лезла, чтобы внушить это другим девушкам), никогда не были близки, и даже в танце аксенсоремец удерживал ее на расстоянии. Эти явные намеки фон Делен, как всякая девушка, не знавшая слова «нет», списывала на робость и обходительность и влюблялась в Модеста еще больше. Чувства росли в ней, прорываясь в томном водянистом взгляде холодных колючих глаз, неуверенных прикосновений к локтю или краю рукава, нежных улыбках, которыми она одаривала очень редких людей. Мадлен всегда горела неистовым грозным пламенем, но рядом с аксенсоремским королем обращалась в сверкающий родник, взывающий к путникам в жаркое лето. Увы, как бы ни была красива женская любовь, – то искреннее желание жертвовать собой и получать от того наивысшее наслаждение, – она нередко остается без ответа.
Я покинула круг танцующих, и, заметив герцога, направилась к нему. Он беседовал со старым парламентарием в компании с магистром Гленом, главной ордена Золотой печати. Герцог незаметно махнул рукой, позволяя подойти. Однако на этот раз мне не удалось поговорить с гостями – на руке сомкнулась ладонь младшего церемониймейстера.
– Добрый вечер, маркиз, – поприветствовал меня Штерн.