Я глубоко вздохнула. Даже в толпе Бурьян не терял возможность поддеть Модеста. Небольшая группа мужчин, стоявшая неподалеку, обернулась на нас, и несколько пар горящих глаз уперлись в спину Модеста так, что его фрак едва не задымился. Я уже не ждала, что Бурьян вырастет.
– То есть ты вернешься к князю? – прямо спросила я.
Вопрос неожиданно повис в воздухе без ответа. Феофан неловко стушевался под моим вопросительным взглядом.
Титул герцога сулил власть и уважение.
Титул магистра – золото и презрение.
Титул князя – кровь и войны.
Но разве было место отраднее дома?
– Ты уже встретился с императором? – Модест кивнул мне за спину.
Обернувшись, я увидела герцога в сопровождении с мужчиной, одетым с непозволительной для человека роскошью. Из-под платка на его широкой груди поверх расшитого по старой моде камзола из красной парчи свисала крупная серебряная ладонь (судя по положению большого пальца, левая), а на плечах лежала тяжелая красная мантия, оббитая мехом соболя. Крупную голову этого человека венчала одна из знаменитых корон Роя. Увы, как бы ни была внушительна роскошь его наряда, ни лицом, ни телом Эмир I не походил на своего брата: он был прост и неказист, будто подкидыш в императорском роду.
Залпом опрокинув в себя остатки шампанского, я сунула в руки Модеста бокал и пошла навстречу герцогу.
– Приятно встретить тебя снова, Джек, – ответил на глубокий поклон Эмир I. Его довольная искренняя улыбка простофили вызывала либо расположение, либо – у людей постарше – жалость. Можно много говорить о том, что войну с Аксенсоремом начал не он, а его брат, но до сих пор дискуссионным оставался вопрос, кто именно начал геноцид. Никто не ожидает от мягкости и робости зла, и часто мы ошибаемся, принимая за мягкую подушку облепленную пухом наковальню.
– Ваше присутствие на этом вечере удивляет меня в той же мере, что и радует, – ответила я.
Вайрон не любил обсуждать императорскую семью, в тайне осуждая политику, которую сам же и осуществлял. Единственное, что он сказал когда-то об Эмире I, было: «От смерти его отделяет лишь отсутствие наследника».
– Герцог, должен сказать, что это один из лучших учеников, который когда-либо покидал стены Амбрека, – император похлопал меня по плечу.
– Должен заметить, что и лорд Гринлок показал себя ничуть не хуже, – заметил Вайрон.
Эмир проигнорировал его слова, снова обратившись ко мне:
– Ты вырос достойным юношей, Джек. Помню, когда ты был еще щупленьким пареньком, твой отец приезжал вместе с тобой во дворец. Кто бы знал, что из такого болезненного мальчика вырастет такой одаренный и сильный юноша.
Я расплылась в улыбке, выражая свое удовольствие. Вайрон сохранял невозмутимое лицо, словно бы и не слышал этой реплики. Это был тот редкий случай, когда Роберт подсобил мне, сам того не подозревая.
– Мы меняемся, император, и с божьей помощью становимся лучше.
Всем была известна крайняя степень религиозности императора, некоторые даже шутили между собой, что если правильно на нее надавить, то можно получить замок и его жену в придачу.
– Это правда, Джек, – кивнул император, довольный тем, что скептицизм не передается по наследству. – Воля Единого Созидателя была в том, чтобы наделить тебя любящим отцом, преданными друзьями и…
– И благосклонностью императора, – добавила я, заметив, как он замешкался.
– Нет, – он поднял руку, и я с готовностью подставила голову, – благосклонностью императора тебя наделяю я сам.
Император в сопровождении Вайрона неспешно двинулся дальше. Я рассеянно смотрела им вслед. Лоснящееся блеском сытой жизни лицо, проповедующее веру в Бога, чьи идеалы попирает война, никак не вязалось с образом человека, способного захватить страну без высокой цели. Его характер был так же мягок, как дряблые ладони, не знавшие тяжести меча, и добродушие неведения было шатким фундаментом для ответственности за безвинно убитых. От женщины внутри него было больше, чем внутри его жены, ибо на смелость он был неспособен.
***
Я дрейфовала по залу в компании мадам Ла Шер, когда запели трубы, возвещая о долгожданном выступлении Вайрона. Гости плотной стеной придвинулись к возвышению, откуда в военное время читал свои вдохновенные речи хозяин Карт-Бланша и где сейчас сидела императорская чета. Герцог вышел к подножью и поклонился, перед тем как обер-камергер, согласно традиции, спросил:
– Кто стоит перед Его Величеством, почтенным и правомочным императором Роя?
– Присягнувший короне его Первый рыцарь империи Фредерик Вайрон.
Император кивнул:
– Пусть говорит.