Когда Модест впервые вошел в класс, многие, не знавшие его имени, отнеслись к нему с дружеской симпатией, которая возникает часто из невольного сострадания грусти, а грусть из Модеста лилась нескончаемым потоком, будто ему было физически тяжело находиться среди нас. Он был по-прежнему болезненно бледен, хоть и набрал немного веса с момента нашей последней встречи, он сутулился, будто стесняясь своего роста, из-за которого выделялся на фоне остальных, и всегда держал голову опущенной. Весь его облик напоминал какого-нибудь святого с витража в Ордалии, главном соборе Витэя, но Модеста к земле клонило не бремя грехов и не тяжесть кандалов: за вьющимися волосами он скрывал стеклянные глаза, оживавшие лишь в редкие моменты бессильного гнева, оживавшие блеском сдерживаемых слез. В те годы он еще не умел контролировать свои эмоции и, будучи по натуре человеком мягким и нежным, любую обиду воспринимал стократ сильнее, чем дети, чья жизнь омрачалась лишь мелкими неудачами. Директор Байнар, старый теолог, в тайне поддерживавший традиции телесных наказаний, сложившиеся в Академии, и здесь не упустил возможности с расчетливой жестокостью лично представить Модеста нашему классу и вскользь намекнуть, что мальчик был определен к нам благодаря «нескончаемой доброте Эмира I, любящего супругу с ног до головы». Будто побоявшись, что мы в силу нашего возраста его намеков не поймем, – хотя все мы прекрасно понимали, и немало из нас в хитрости превосходили взрослых – он, вцепившись в плечи Модеста своими паучьими пальцами, снова громко повторил, что императрица так сильно хотела, чтобы Модест учился именно с нами, что пошла даже на некоторые уступки императору. Он был, казалось, в шаге от того, чтобы заявить прямо, что король Аксенсоремский попал в его богоугодное заведение лишь благодаря слабости, которую каждый мужчина имеет перед женской красотой и которой многие красавицы бессовестно пользуются, но прежде Модест вырвался из его рук и, обернувшись, спросил:
– Вы все сказали?
В его глухом голосе чувствовалась сталь, в том, как он вскинул голову, бросив косой взгляд на Байнара, была видна королевская стать, впитанная им с грудным молоком, которая в юношестве воспринималась как гордыня, – его красивое лицо и правда носило отпечаток высокомерия – а в молодости и до конца его жизни привлекала внимание и женщин, и мужчин своим величавым благородством. Не дождавшись ответа, Модест вернулся на свое место, неся голову так высоко, будто вышел против дракона и одержал победу. Однако на этот маневр у него ушли все внутренние силы, и весь оставшийся урок Модест просидел за партой, боясь вздохнуть слишком громко.
Герцог не любил вспоминать о Войне под венцом, но так уж вышло, что, когда он приезжал в Монштур, мы говорили только о ней.
– Всякая война страшна, – рассказывал герцог, – но эта… Не знаю, как объяснить тебе так, чтобы ты понял не только на словах, но и прочувствовал сердцем то горе, которое обрушилось на Аксенсорем после поражения. Мы всегда находимся на перепутье, Джек. Каждый метр нашей дороги пересекается с дорогой другого и создает ему препятствие, и на этом пути мы находимся в бесконечной борьбе. Лучшее, что ты можешь сделать сейчас, это дать пройти другому, потому что, когда ты вырастешь, выше тебя будет только небо, а пока ты молод, у тебя буду я. Война под венцом была точкой, в которой пересеклись и наслоились друг на друга интересы многих влиятельных людей, – и это вовсе не о выгоде, а об устремлении всех жизненных сил, направленных на одну единственную цель – выживание. Август искал вовсе не невесту. Впрочем, об этом говорить не стоит.
Как и всегда, упомянув императора Августа, герцог прекращал свой рассказ и уходил в спальню. Возможно, Вайрон в известной степени горевал по тому, кого знал с рождения, по тому, о чьей смерти не жалел ни один человек на всем белом свете.
– Мирное соглашение на самом деле подписывал не Модест – единственный законный наследник престола и король – и не его мать, ставшая регентом на время его отсутствия, а графиня Абель. И случилось это очень нескоро. Официальная хроника скажет тебе, что Модест, прибывший вместо матери на поклон к Августу II, в Круглом зале подписал мирный договор, в котором содержалось лишь одно условие: герцогиня Песчаных дюн становилась женой его брата. Однако это ложь. Никто не видел этого документа и того, как юный король покидал столицу. На протяжении целого года после признания поражения Аксенсорем истекал кровью. И в этом не было никакого смысла, не было никакой цели: ни политической, ни экономической. Их просто вырезали – всех, кто не успел перебраться на Звездный архипелаг. Таков был уговор между Августом и Днестро: неферу должны были умереть, чтобы алладийский народ обрел свободу.
– Но ведь аксенсоремцы до сих пор существуют как единый народ, – возражала я. – А Алладио входит в состав империи.