– -Неферу сожгли свои порты, когда уплывали, а к тому моменту, как алладийцы построили корабли, способные добраться до Аксенсорема, Август умер. Тебе будут много говорить о нем. Много плохого – и все это будет правдой. Август не был хорошим человеком, но то, что он сделал под конец жизни, – это следствие болезни ума. Свои последние годы он провел в помутнении рассудка. Он многое забывал, воспоминания хаотично кружились в его голове, и он вычленял из них бессвязные обрывки, которые его пораженный мозг старался слепить воедино. Неправильно сросшиеся стыки воспоминаний воспалялись, причиняя ему боль. Поверь, Джек, в той голове была и любовь, и отчаяние, и радость. Ему были не чужды человеческие чувства, но все они были как будто воспалены, многие из них возникали из ниоткуда, и он начинал смеяться или плакать. Иногда мне хочется верить, что слезы, которые он проливал, он лил от того, что воспоминания его вновь обретали ясность, и он сожалел о том, на что обрек любимых людей.
– Значит, когда Август умер, страдания неферу закончились?
– Нет. Начались.
После того, как умер Август II, Эмир, этот мягкий, местами даже женственный мужчина, оставлявший впечатление безобидного простофили, заключил новый договор с Днестро. Многие были уверены, что в этом тайном соглашении алладийцы принимали на себя обязательство завезти в Гелион ветряную оспу, позже прозванную Алладийской чумой. Как бы то ни было, болезнь, оказавшаяся смертельной для неферу, так и не покинула столицы. Многочисленные острова архипелага представляли собой автономные полисы, на каждом было достаточно полей и пресных озер, поэтому, Аксенсорем, купировав Ларгус, – центральный остров, имевший форму звезды, – потерял лишь головной институт власти, который легко заменило гражданское общество и местные органы управления. У неферу был другой менталитет, и то, что привело бы к раздробленности государства в любой другой стране, сплотило их против людей из Центральных равнин. Глория была единственной особой королевской крови, оказавшейся за пределами столицы. Именно она подписала с Эмиром мирное соглашение, добровольно отдав себя человеку, от одного взгляда на которого ей становилось дурно. После этого злоключения Аксенсорема прекратились, но не было среди их народа ни одного человека, который мог бы смотреть на людей Роя, не ощущая возмущения в крови. Впрочем, один все-таки был.
Несмотря на то, что Модест был старше нас, – а, как известно, в юном возрасте даже год разницы может оказаться существенным разрывом – в чем-то он казался даже младше. Я часто замечала, как он стоял у окна и смотрел на улицу, где играли младшие классы или Луи со своими дружками – компания, знакомством с которой люди не гордятся, но в которую постепенно затягивало Джека. Почти наверняка Модест что-то вспоминал, глядя на них, ведь что дети, что их игры везде одинаковы, и выражение его глаз, темных и глубоких, как морская пучина, становилось то холодным, то теплым.
Пока я следила за аксенсоремским королем, как и многие другие привлеченная его чужеземной красотой, я все больше и больше упускала Джека. В какой-то момент наше «мы» разделилось на «он» и «я», и часто я закрывала глаза, стоя в комнате для умывания, а открывала, стоя перед зеркалом в одном белье, когда за окном был уже поздний вечер. В такие дни я видела только Альфреда, заходившего пожелать доброй ночи. Промежутки беспамятства увеличивались. О прошедших днях я узнавала из дневника Джека, который он никогда не прятал, будто специально оставляя для меня свои заметки: «Говорил с Даунберном. Глупый, но смешной. Не спугни», «Пытался заговорить с Фэлконом. Молчит. Присматривается», «Поругался с Деленом. Забыл задание по арифметике. Лежит в верхнем ящике тумбы», «Осенью приедет княжич», «Чуть не застрелил Мильсона. Опять промахнулся. Отработка в библиотеке». Количество таких записей продолжало увеличиваться, и в один день, пропустив несколько недель жизни, я очнулась в какой-то неизвестной комнате с письмом в руках. По плотной гербовой бумаге я опознала принадлежность письма скорее, чем по крупному убористому почерку. Герцог Вайрон в холодной, местами снисходительной и насмешливой манере – такой, которая заставляла меня сгорать со стыда и злости – осуждал свое решение отправить меня в Аксенсорем в этом году, ссылаясь на мой табель, который он нашел «более чем неудовлетворительным», хотя Джек изо всех сил старался получить на промежуточных контрольных высшие баллы.