Черный принц полностью

Джек питал пугающую страсть к страданию. Неспособный испытать силу чувства, потому что у него не было привязанностей и увлечений, он рано уяснил себе алчное удовольствие наблюдать слезы и растерянность других людей, но все это были детские переживания. На них не лежало печати горя, они были лишены притяжения великой скорби. Прочувствовать, увидеть Джек мог лишь одну трагедию, и мысль о прикосновении к ней будоражила все его существо.

Модест не желал с ним знакомиться, как бы сильно Джек ни пытался его подбить на это: Модест отвергал его протянутую руку, на каждую реплику отвечал молчанием. Он смотрел на Джека, как затравленный зверь, не понимая, что в том, как надламывались его брови, как горели глаза, как капризно и горько поджимались губы, – не от ненависти, а от страха – и была причина, по которой Джек не бросал попыток с ним сблизиться. Горе, которое Модест носил в себе, привлекало Джека, как голодного хищника привлекает кровь.

После письма герцога в Джеке многое вдруг изменилось. Он стал нелюдим, он ходил по коридорам, точно тень, пытаясь разобраться в чувстве, которое жгло его нутро. Прежде Джек был пустым: он не знал ни радости, ни горя, ни любви, оттого и искал их вокруг себя, но вдруг он обнаружил, что тоже умеет чувствовать, что и его самого чувства могут разрушать. Он стал чаще злиться, нервничать и не отпускал контроль даже на ночь, не давая увидеть мне лунного света. В конце концов, неумение Джека справиться с сильными эмоциями, пережить их, привело к нервному истощению, из-за чего он стал похож на блеклую тень самого себя. Сколько Джек ни пытался выпутаться из полудремы, в которую его погрузило ежедневное чтение письма Вайрона, он продолжал барахтаться в трясине апатии: ему не хватало сил, чтобы подняться самому, ведь стоило ему воспрянуть духом, как перед глазами снова насмешливо плясали строчки, несущие особенно резкие замечания. Время от времени он приходил в библиотеку и садился в том самом месте между стеллажей, где обычно появлялся Ла Шер, так он невольно искал собеседника, способного выслушать его, в сущности, детские жалобы. Но то были стеллажи в отделе военного искусства, куда заглядывали исключительно для подготовки к занятиям и никогда из чистого интереса. Я приходила сюда потому, что это было самое тихое и пустынное место в библиотеке, Отто – чтобы написать, затем переписать эссе, теперь же ждать здесь Ла Шера было бесполезно: как и все его ровесники, он, пережив «Введение в военное искусство», забыл о нем, как о страшном сне. Все же мало кто из обучавшихся в Амбреке планировал в будущем поступать в Военный университет. Но Джек не оставлял надежды дождаться Ла Шера именно здесь. Он мог зайти к нему после занятий, – все же жили они в одном корпусе – мог поймать его на перерыве, Отто бы его выслушал и, может быть, даже помог, что, конечно, вряд ли: Отто Ла Шер, несмотря на все свои прекрасные личностные качества, был человеком малочувствительным, и даже доброта его имела привкус металла. Потому хорошо, что однажды поздним вечером в кругу книг по тактическому искусству его нашел именно Модест.

Первое время аксенсоремец делал вид, что не замечает его. Он ходил из стороны в сторону, рассматривая корешки книг, наобум выбирал одну из них, открывал на первой попавшейся странице, дочитывал ее до конца и ставил на место. Смысл этих манипуляций был неясен, пока он, наконец, не решился спросить, избегая смотреть на Джека:

– Тебе нужна та книга де Форма?

Джек не обратил на него внимания, поэтому Модесту пришлось повторить. Вайрон равнодушно посмотрел на лежавшую у его ног книгу и подтолкнул ее носком ботинка в сторону аксенсоремца.

– Забирай.

Модест присел и, напряженный, как струна, потянулся к книге кончиками пальцев, не отрывая взгляда от Джека. Но тот не сделал ни одного движения в его сторону; он даже не смотрел на неферу, его глаза впустую скользили по странице, и в этом взгляде не отражалось даже присутствия сознания. Модест нашел, что он совершенно не похож на себя обычного: Джек будто потускнел, в его неясно меняющейся ауре больше не мерцали веселые искры, хотя фон его Домов оставался по-прежнему светло-фиолетовым с налетом перламутра, не было в его движениях и резвости, с какой он кидался в манеже на противника со шпагой наперевес – дрался он неуклюже, но до чего прытко!

Модест уже давно следил за Джеком, пытаясь разгадать его. В отличие от других валмирцев Джек имел три Дома, как и неферу: красный Дом жизни, синий Дом идей и третий Дом, перламутровый пурпур, – Дом, которому он не знал названия. Было в Джеке странным и то, что Дом идей в нем время от времени менялся, становясь янтарным или (всего на долю секунды) багровым, который не смешивался с Домом жизни, и слоистость его ауры становилась похожа на огонь.

– Что-то случилось? – неожиданно для себя спросил Модест, теперь уже не боясь смотреть на Вайрона. – Ты выглядишь нездоровым.