– В тоннелях есть трехступенчатая защита.
– А если предательство?
Феофан задумался. Самого Бездонного колодца он никогда не видел и представлял его возможности смутно. Да и сколько лет прошло с тех пор, как Бездонный колодец был действующей крепостью? Теперь там, кажется, был вполне обычный город и вовсе не на стенах, а на земле.
– В положении осады я бы выставил на стенах патруль, – предложил Феофан. – Здесь соблюдается позиция преимущества: часовые обрушат дождь из стрел на врагов, а те снизу не смогут разобрать позиции защитников крепости и попадут в засаду.
– Все это хорошо, но почему же тогда мы не используем эту тактику? Мало у нас обнищавших приисков, чтобы сделать из них пещерные города?
– Не выйдет, – улыбнулся мальчик. – Мы равнинный народ, солнце любим, траву. Каменные стены нас погубят.
– Что же, мы меньше жизни солнце и траву любим?
– Быть может, и меньше жизни. Как в песне: «К чему мне жить, когда не светит солнце, зачем мне ждать, когда растает снег. Я счастье воспою, увидев свет в оконце, и с новою мечтой восстанет новый день», – напел Феофан, прихлопывая в ладоши. – Без солнца ведь ничего не живет. Во всяком случае, я бы долго не вытерпел.
– Я тоже, – подхватил Хмуров.
– И я, и я! – закивала Марья, сидевшая тут же в уголке. Она была совсем еще ребенком, семь лет отроду, и не очень умная, скорее даже глупенькая. Она ничего не понимала, но слова Феофана ей почему-то понравились. У всех алладийцев от мала до велика была эта могучая тяга к живой земле, и многое они воспринимали скорее сердцем, чем умом.
Хмуров охотно наблюдал за Феофаном и на заднем дворе, где он скрещивал деревянные мечи с кем-нибудь из княжеских стрельцов. Он и сам иногда вставал против Феофана, но тот легко впадал в азарт и забывался, пуская в ход и кулаки, и пинки. Хмуров же, несмотря на свой опыт, был уже стар, и возраст его не терпел резких движений, поэтому, когда мальчик начал увереннее держать деревянный меч и уже не цеплялся за него обеими руками, как прежде, Измаил Семенович ограничил свое участие советами. Стрельцам было тяжело с Феофаном. Ударить его достаточно сильно они боялись, Феофан же напротив – ставил себе целью их как-нибудь покалечить, и выходил у них не бой, а черт знает что. Феофан чрезвычайно собой гордился, замечая, как стрельцы переходят в глухую оборону, и ждал, что ему не сегодня так завтра выдадут настоящий меч. Но этот день все не наставал.
– Когда мы перейдем на настоящие мечи? – воскликнул Феофан, со злостью отбрасывая деревянный меч. – Что же это я с палкой буду должен всю жизнь свою бегать?
– Коль с палкой совладать не научитесь, то с ней всю жизни и проведете, – спокойно отвечал Хмуров.
– Я уже умею!
– Ничего вы не умеете. Одна рука с мечом, другая в кулаке, а грудь вся открыта. Да и опасно вам меч давать: и других покалечите, и сами порежетесь. Уж буйны чрезвычайно.
– А вот и не порежусь!
– А вот и порежетесь.
– А вы мне меч дайте, там и посмотрим!
– А вот и не дам.
Хмуров остался верен своему слову, так что Феофан отправился в Амбрек, не зная тяжести настоящего меча, и Измаил Семенович считал, что это к лучшему. В императорской Академии фехтование было предметом третьесортным, существовавшим единственное для ежегодного Турнира, а те, кто действительно хотел обучаться мечу, шли в военные училища, а не в «престижную» Академию. И пусть Феофан был с мечом еще неловок, но, наигравшись в детстве в ножички во дворе с ребятней (за что не раз его секла Василиса Ивановна), с ножами был даже виртуозен, а с луком более чем сносен. Хмурову было жаль отпускать мальчика так рано, но ослушаться князя было невозможно, и, чуть крестьяне взялись за косы, они отправились в Рой
Ехали они невыносимо долго, останавливаясь редко, разве что на ночлег и сменить коней, а то и вовсе ночуя в каретах, которые, хоть и были сколочены со всевозможным шиком, были совершенно непригодны для сна. Феофан ехал один (из-за чего у него были изъяты все ножички и другие острые предметы, которые удалось отыскать) и всякий раз, когда ему объявляли, что следующую ночь они проведут в дороге, не находил себе места. Он то прикладывался на пол, то менял лавки, то приваливался к стенке у окна и постоянно просыпался. Вот и в этот раз он долго перекладывался, задремал, проснулся от сильной тряски, перелег и, кутаясь в плед, уже почти заснул, как тряска возобновилась. Феофан привалился к стенке и остался сидеть так, выглядывая наружу сквозь раздувающуюся шторку.
Стояла осень, и в то промозглое раннее утро, которое было еще даже не утром, а темными сумерками, было неясно, что принесет с собой новый день, – дожди или солнце. Карета выровнялась, преодолев ухабистую дорогу, и Феофан снова начал засыпать: он стал чаще закрывать глаза, дольше держать их в темноте под веками.
– Гляди-ка, – слышал мальчик из-за двери кареты, – пограничная застава.
– Где это?
– Да вон, видишь, две башни стоят, вышки смотровые то бишь.