Хмуров перекрестил мальчика, как то делали овгольцы, от левого плеча, и в последнем движении коснувшись лба Феофана большим пальцем, застыл. Поддавшись порыву, он поцеловал мальчика поверх этого пальца, будто прикосновения и не было вовсе, и вместо строгой отповеди, каких-нибудь двух-трех скупых слов, которые в душе предрекал Феофан, сказал чуть надорванным голосом:
– Берегите себя, ваша светлость. Прощай, мальчик мой.
Феофан глубоко поклонился Хмурову и пошел вслед за дворецким, смотря под ноги на устланные однотонными коврами ступеньки. Он хотел и не мог поднять головы: все кружилось перед глазами от высоты потолков, подпираемых массивными колоннами, и Феофан чувствовал на себе их тяжесть, как если бы потолок рухнул, раздавив его, но он не умер. Они преодолели пару пролетов, прошли сквозь светлую от бликов граненого хрусталя и золоченых рам галерею, соединявшую корпуса, поднялись по скользкой мраморной лестнице, а ковер все не кончался. Некогда ярко-красный, за годы своего лежания он потемнел, золотой узор вдоль его краев потускнел, затоптанный учениками, для которых и золото, и хрусталь были привычнее земли под ногами. Феофан знал, что Рой был бесконечно богат, но никогда не знал, насколько далеко простиралась эта бесконечность, и сейчас, минуя коридор, на всю длину которого были выставлены ростовые портреты императоров от Эрго до Клавдия, чьим неприятным оплывшим лицом заканчивалась галерея, он уже смотрел на себя иначе. Собственная одежда (то был простой дорожный костюм) на мгновение показалась ему безобразной, рунический орнамент, оплетавший запястья и пояс, – до глупого простым, да и само его лицо – милое, круглощекое личико незрелого мальчишки – стало ему противно. Все это привиделось ему, когда дворецкий открыл дверь в Общий зал, искрившийся праздничной пышностью драпировок, и мраморных скульптур, и изящных яшмовых ваз, и огромных хрустальных люстр, и ярких панно, и сверкающих ростовых окон, и начищенных доспехов, и фигурного паркета, по которому плавно ступали маленькие туфельки, шуршали юбки, стучали каблуки. От общего зрительного шума Феофан потерялся и застыл в дверях.
В этот вечер зал буквально кишел молодыми людьми. Начинали готовиться к зимнему балу, и, пусть многие уже умели танцевать, было немало и тех, кто приходил просто позабавиться, смотря за неуклюжестью новичков. Стоял невыносимый гвалт: разновозрастные мальчишки и девчонки, разбившись на группки, смеялись и болтали, так что даже оркестр уже сбивался и фальшивил, а танцующие, стараясь не сбиться с ритма, отбивали ритм вслух или, кто находился уже на последней стадии терпения, каблуками. Общий зал был одним из самых больших в Амбреке, в высоту он занимал два, а то и три этажа, и под сводами потолка все эти звуки приобретали ту особую тональность, которую имеет орган, поставленный в соборе выше прихожан и взметающий звуки к самой крыше, где они с гулким эхом распадаются.
Неподалеку от дверей, держась в стороне от остальных, стояли, прислонившись к стене, два юноши. Один из них – широкоплечий, но до странности женоподобный, – с хитрой довольной усмешкой, похожей на оскал, стрелял глазами в толпу и наговаривал что-то на ухо второму, заставляя того слабо краснеть и посмеиваться. Феофан бы не обратил на них внимания, если бы этот первый не жестикулировал так оживленно.
– Феофан Бурьян, – объявил дворецкий. Ему велели представить мальчика в Общем зале, но не сказали каким образом, и он сделал это, как умел, – по-лакейски.
Конечно, все заранее были поставлены в известность о том, кто со дня на день должен был приехать в Амбрек, и ждали его с известной долей нетерпения: кто-то ожидал от скуки, кто-то из чистого любопытства, кто-то по одной привычке к ожиданию и связанному с ним волнению. Одни ждали, предчувствуя жестокое удовольствие в неминуемых разногласиях аксенсоремского короля и алладийского княжича, вторые ждали из чистого интереса посмотреть, как выглядят алладийцы, третьи ждали, даже не зная, почему и зачем, захваченные больше самой идеей ждать, чем появлением наследника Днестро, но ждали в той или иной мере все: и дети, и взрослые, и слуги, и учителя; бароны, графы, и виконты, получавшие письма от своих детей, тоже ждали. Но дождавшись, как это часто бывает, были разочарованы.
– Бурьян? – шептались дети. – Разве князя так зовут?
– Нет, княжеская фамилия другая, – отвечали ребята постарше. – Они то ли Днестровы, то ли Днестро. Этот не княжеский.
– Не княжеский? – передавали голоса из одного конца зала в другой. – А чей тогда?
– Может, это и не княжеский преемник вовсе, а так, посыльный? Поглядите на него. Одежда на нем совсем простая, будто крестьянская. Ни слуг, ни свиты с собой не привел.
– Алладийцы небогаты, да и погибло на войне немало.
– Жалко его, – пропищала одна из девочек. – Один совсем.
– Хочешь ему компанию составить? – рассмеялись ей в ответ.