Феофан резко вскочил и чуть не по самый пояс высунулся из окошка. И правда далеко впереди стояло небольшое поселение, над которым развевались алладийские знамена. «Застава», – повторил про себя Феофан, и сердце его болезненно сжалось. Там, за этими башнями, лежали чужие земли, светило другое солнце, текли незнакомые реки. За этими башнями кончалась алладийская земля.
– Остановите! – крикнул Феофан, дергая за дверную ручку.
Карета еще двигалась, когда мальчик спрыгнул со ступеньки.
– Здесь ждать! – крикнул он, убегая.
– Куда это барина понесло? – спросил ехавший рядом Алешка, служка Хмурова.
– По нужде, поди, побежал, – пожал плечами кучер.
– А чего далеко так?
– Такова нужда, значит.
В это время из своей кареты высунулся Измаил Семенович. Ему тоже не спалось, но дорогу он переносил куда спокойнее своего воспитанника, хотя и ворчал несравненно больше.
– Чего встали? – крикнул Хмуров, щуря глаза.
– Да вот, барин изволили убежать. Сказали стоять, мы и стоим!
– Куда это они изволили?
– Вестимо куда! По нужде! – бойко отрапортовал Алешка.
Измаил Семенович, накинув на плечи плащ, сошел с кареты.
Утро было бодрым, трава мокрой, как после дождя, и от свежести воздуха кружило голову. Феофан мчался, не разбирая дороги, и отчего, и куда он мчался, он не знал. Только ноги несли вперед, все дальше и дальше к горизонту, где за остроконечными елями небо готово было вот-вот разродиться новым днем. По ногам били высокие травы и ковыли, цеплялись за полы выбившейся рубахи репейники, и страшно жгло руки от хлестких ударов разросшейся крапивы. Мальчик продирался сквозь бурьян с неистовой жаждой в последний раз увидеть свое солнце, именно таким, каким оно бывало на рассвете, поднимаясь из-за пшеничных полей, – похожее на брусничную ягоду, на яичный желток, на крупные крепкие зерна пшеницы, на яркие махровые одуванчики, на медовые струи, на свежеиспеченный румяный хлеб.
Феофан выбрался из зарослей травы к лежащим за ними широким нивам, укачивающим на широкой, необъятной груди клонящиеся к земле тяжелые колосья. Упругой волной взметнулся ветер, взбивая пшеничные кудри мальчика, и опал. Этот же непостоянный, скачущий на воле ветер трепал их волосы, когда они с Алексием еще до зари седлали коней и гнали их вдоль большой дороги, а кругом в предрассветных лучах расстилалась кроткая, щедрая земля, вспыхивающая в редких прорывающихся лучах. И воздух наполнялся птичьим свистом, и ястреб, раскинув крылья, замирал высоко в небе, и все, что в суете дня казалось незначительным, становилось огромным. Здесь, почти уже у самой границы с Долумом, все было по-прежнему знакомо, и на мгновение Феофану показалось, что вот-вот из-за спины его окликнет княжич и позовет домой.
Но было некому позвать его. Ни сейчас, ни потом. Да и земли этой уже у него не будет. Он должен был лишиться ее так же, как уже лишился дома. Все погибло в огне: его семья, его друзья, его мечты. И все забрал Аксенсорем.
Феофан протянул руку и сжал алое солнце в кулаке. Он знал, что не может забрать его с собой, и, даже видя его, ужасно по нему скучал. Скучал он и по лугам, и по разнотравью, и по тяжелым нивам, по шумным рекам и студеным ключам. Скучал по грубости и доброте мужицкой, и по щедрой красоте дворовых девок, и по мальчишкам, приходившим к ним с Алексием играть в солдатики, и по Даринке, и по семье своей новой, Любаве Микуличне и Гориславу Афанасьевичу, тоже скучал. Неожиданно ноги подкосились. Феофан упал на колени и громко разрыдался. Руки жадно забирали траву, то сминая ее в маленьких кулачках, то гладя с какой-то остервенелой нежностью, и весь он трясся от силы своих чувств – так сильно ему не хотелось расставаться с родной землей.
– Прощаюсь с тобой! – воскликнул он в сердцах. – Прощаюсь, земля! Может, на год, может, на два, а может, и навсегда!
«Добрый князь будет, – думал Измаил Семенович, приглядывая за мальчиком из отдаления. – Вовек такого, как он, не будет!»
***
В Амбрек они приехали к вечеру после ужина, когда у учеников было свободное время, и они в большинстве своем собирались в Общем зале. Хмуров не собирался задерживаться и провел мальчика лишь до парадных дверей, оставляя на попечение дворецкого, присланного директором Академии встретить алладийского княжича. Не сразу они смогли расстаться. Какое-то время Хмуров держал Феофана подле себя, не решаясь перепоручить его чужакам, но зная, что это то единственное, зачем он приехал. Эти богатые дворцы, ухоженные розовые сады, подчеркнуто строгие каскады неумолкающих фонтанов, закованная в брусчатку, как в доспех, земля, плотно прилегающие друг к другу высокие многолюдные дома – все это кружило голову, но не от роскоши, а от убогой узости города, в котором нечем было дышать. Наконец, Хмуров молча достал из кармана бархатную ладанку и повесил мальчику на шею. Феофан помял ее в руке и сквозь ткань почувствовал сырой запах земли и трав.
– Носите, покуда не надоест. Засим и прощаемся, Бурьян.