В ночь с субботы на воскресенье рабочая слобода на Болотной стороне Оки не спала. Лился рекою алкоголь, там и сям вспыхивали короткие драки, в дренажных канавах сами собой устраивались заплывы. Босота с пролетарской беспощадностью топила скуку безысходного существования в дешёвой выпивке. Яростно обсуждали убийство генерал-губернатора, гадали, кто займёт его место, мусолили, как обустроить Россию. Пили все. Сознательные трудящиеся и безрассудные холопы, цеховые мастера и кустари-одиночки, рабы и свободные, разночинцы и чернь. Только в перекосоёбленной халупе, притулившейся на отшибе к бараку старьёвщиков возле мусорной горы, было темно и тихо.
Но вот, чу! — скользнула к дверям фигура. Забарабанили по доскам костяшки пальцев. Прокравшийся гость выждал, харкнул, не выдержал, бухнул кулаком. Внутри хибары заскрипел топчан, взвизгнули половицы, в щель протиснулся перегар шнифтящего жильца.
Ночной визитёр не просился войти, соблюдал конспирацию. Решительно откашлялся, веско и сурово известил:
— Мать твою… арестовали, Павел.
И тогда в помойном домике на Болотной стороне сердито зарычали.
— Кто рано встаёт, тому глаз вон, а кто других будит, тому оба, — прохрипел Филипп, натягивая одеяло на голову.
— Вставай, давай, сам просил разбудить, — Михан снова потряс его за плечо. — Подымайся, задрыга, счастье проспишь.
Поломавшись, как положено настоящей творческой личности, бард продрал глаза. Михан не пугал, предупреждая относительно счастья. И хотя день был воскресный, имело смысл шевелиться спозаранку. «Успех такой гей, — хмуро подумал Филипп, наматывая портянки, — что не даётся беспечному творцу, коий ленится просить его руки. За успехом нужно ухаживать, подносить подарки, окружать вниманием и заботой, только так можно рассчитывать на взаимность. И то, если соблаговолит, а не закапризничает».
— Сам не спишь и другим не даёшь, — Филипп постучал каблуком по полу, дотянул голенище повыше. — Экий ты ранний!
— Ладно, я, дежурный по роте, — Михан наблюдал за ним от нечего делать, облокотившись на нары и засунув пальцы за ремень. — Ты-то чего ни свет, ни заря взыскался?
— Лавров.
В туалетной комнате у окна курили дружинники. Негромко обсуждали поход в увольнение и ночных бабочек. Бард справил нужду, ополоснул морду, поскрёб как следует ногтями, чтобы содрать грязь, прочистил мизинцем уши. Повертелся перед мутным зеркалом с облезлой амальгамой. Из кожаного чехольчика достал китайский ножичек, раскрыл ножнички, по волоску подровнял бородку. Смочил гребешок, расчесал буйны кудри, уложил их манерненько.
— Кудай-то ты намылился спозаранку? — поинтересовался Ёрш.
— В город. Я, наверное, тут и останусь, — поделился планами Филипп. — не сказать, что с вами было весело, бывало веселее, но от добра добра не ищут.
Тёртых витязей это нисколько не задело.
— Барда с возу, и волки сыты, — хмыкнул Фома.
Ратники загоготали.
Провожаемый добрыми напутствиями, Филипп выкатился из умывальной и поспешил к своей койке. Покопавшись в сидоре, бард извлёк пачку бумаги в палец толщиной со слегка загнутыми от походного бытования краями. На титульном листе дорогой казеиновой тушью было аккуратно выведено:
РОСТОВЩИК
(историческая трагедия в трёх актах)
Бард свернул рукопись в трубочку и засунул её в потайное место.
— Эх! — Михан вёл в туалетную комнату Мотвила, придерживая шамана под локоть. — Ты всё-таки накарябал до конца. Пойдёшь теперь поклоны бить?
— Пороги обивать! — гордо вскинул бороду Филипп. — В храм искусства иду, тяги налаживать.
— А говорил, что богема раньше полудня глаз не продирает, — подпустил шпильку наслушавшийся в походе про творческих людей парень.
И прежде, чем Филипп открыл рот, слепой шаман весомо изрёк:
— Такое же порочное заявление, как ошибочное утверждение, что Машу каслом не испортишь. Настоящим творцам ведома суть искусства, которая на девять десятых состоит из тяжкого труда, и лишь на полчасти таланта и на полчасти везения. Без удачи дело не выгорит, но без усилий и пахоты, полагаясь лишь на божий дар, успех желают обрести только дураки.
Барду словно кляп вбили. Он гмыкнул и не осмелился возразить шаману.
— Съел? — безо всякого почтения спросил Михан.
Парню страсть как хотелось идти самому обивать пороги и налаживать тяги, но привязка к отряду подрезала крылья молодому дарованию.
Громко топая, из умывальной вернулись курильщики, встали возле печки, неподалёку. Филипп тряхнул плечами, расправил поддёвку, стряхнул невидимую соринку.
— Борзый ты, да ранний, — бросил он с укором, чтобы слышали все. — Скачешь ровно блоха на гребне, не ведая стыда.
Деятель культуры аккуратно сыграл на публику. Дружинники глумливо оскалились, а когда Михан проводил мимо калечного раба, молодца настигло замечание Фомы:
— Вот уж действительно ранний.
— Ранний, — испробовал слово на вкус Ёрш.
— Вестима суть, — припечатал его Мотвил.
