Возле серой гранитной громады Управления рабнадзора Филипп сбавил шаг. То ли по случаю трагедии, то ли в силу традиции Великий Муром в ночь с субботы на воскресенье погулял основательно. Проспекты расчистили, но на прилегающих улицах дворники ещё не закончили. Китайцы вовсю скребли мётлами, громоздили на тротуарах мусорные кучи, дожидаясь уборочных возов. «Тут не Мамай, тут целый Папай прошёл», — подивился Филипп. В детстве он торговал лубками про разухабистого морячка, который жрал шпинат и впадал в неистовство. Результат кулачных подвигов Папая был примерно такой же — переломанная мебель, битая посуда возле трактирных дверей, пьяный, спящий в мочевой луже, с груди которого голубь жадно склёвывал засохшую блевотину. «Не дай бог так оголодать», — Филипп перешёл на другую строну, где мусор уже убрали.
Город преподносил сюрпризы, как щедрый Дед Мороз раздаёт детям игрушки, с целью освободить мешок и засунуть в него самого дрянного мальца, чтобы не уходить с пустыми руками. Дед Мороз любил плохих мальчиков, Великий Муром любил прибирать плохих девочек. У лестницы в подвальную забегаловку ошивался городовой и валялась недвижная баба в пацанской одежде. Линялые парусиновые портки были перепачканы кровью, куртень порвана, голова купалась в красной луже. Под левым глазом мелового лица сиял давний фиолетовый фингал, ощерилась окровавленными зубами раззявленная пасть. «Нежива, вон как натекло из неё. Если башка конкретно пробита, юшки хлещет дай боже», — бард давно научился разбираться в последствиях кабацких пьяных драк и не питал иллюзий относительно лежащей красавицы. Уличную падаль бросят в труповозку, подержат три дня в анатомическом театре, сметая мушиные яйца и показывая всем желающим отыскать навеселившуюся родню. Если родни не сыщется, вывезут за черту города и закопают на кладбище для бедных, прикрыв от земли рогожей, а, может, обойдясь без неё.
Скучающий городовой мазнул его тухлым взором, но не докопался. Филипп боязливо отвернулся и заспешил в сосредоточие высокой культуры.
Это место легко можно было определить по нарастающему количеству каменных тумб, обклеенных бледными афишами с таблицей текущего репертуара, которые не закрывались красочными плакатами премьер. На плакатах кривлялись зверские рожи, выставляли прелести расфуфыренные красотки, мелькали мундиры, цепи, кинжалы.
— «Хижина дяди Тома», «Барак Обамы», «Побег из шапито», — читал вслух Филипп, набираясь впечатлений, как ведро прудовою ряской.
Он вышел на Театральную площадь.
Исполинский круг, замощённый калиброванным булыжником, был устроен для наплыва и разъезда множества экипажей. Всё лишнее с него было убрано. Дабы возчики правили чётко против часовой стрелки, прилегающие улицы имели одностороннее движение, а чтобы даже глупому кучеру не пришло в голову развернуться и двинуться супротив остальных, создавая пробку, в центре площади высился гранитный алтарь Мельпомены, с плевательницы которого свисал нетронутый дворниками красный лифчик.
Величественные колонны и фасад Драматического театра имени Первой гильдии были облицованы нездешним красновато-коричневым камнем. Такою же плиткой вымостили узкий тротуар для безлошадной публики. Ввиду неурочного часа регулировщики отсутствовали, только наряд патрульно-постовой службы расхаживал под колоннадой, помахивая дубинками. Бард слегка оробел, пересекая циклопическую площадь. Суеверно пошарил в кармане, кинул Мельпомене в плевательницу медную монетку, на счастье.
— Должно повезти, — пробормотал он.
В вертеп искусства Филипп не стал ломиться как лох с парадного крыльца. Избежал он и чёрного хода. Тылы театра охранял злой цербер с дубинкой, сидящий на цепи в полосатой будке возле дверей. Бард по-свойски проник через неприметную боковую дверцу, которой пользовались буфетчики, костюмеры, осветители и прочие белые пролетарии. Сразу он оказался в маленьком пустом вестибюльчике, от которого вёл коридор на пищеблок, каменная лестница в подвал к техническим работникам сцены и узкая деревянная лестница наверх. По ней он взобрался на семь пролётов, под крышу театра.
Высокая ореховая дверь на медных петлях отворилась беззвучно. По краю обитая войлоком, она, закрывшись, отсекла шумы подмостков. Филипп оказался в коридоре с окнами на задворки по левую руку и кабинетами по правую. Это было святилище — административный этаж. Если сердце театра билось на сцене, тут пульсировал мозг. Здесь подсчитывалась выручка, решались судьбы и гуляли купцы Первой гильдии.
