— С другой стороны, это хороший авторский ход, — продолжил ценитель драматической литературы. — Вот так взять и обрисовать внутренний мир отдельной личности, показав её в двух противостоящих друг другу ипостасях казнителя и казнимого, жертвы и мучителя. Вывернуть внутренний конфликт между сторонами личности во внешний, сделав стороны более яркими и выпуклыми. С одной стороны, квинэссенция алчности, с изнанки — боль взбудораженной совести. Превосходный антагонизм и мастерская уловка! Приём разделения упрощает повествование и позволяет избежать декларирования. В принципе, пьесу целиком можно построить на конфликте внутри одного человека, показав разные стороны его души в виде спорящих, ссорящихся и мирящихся людей. Хорошо! — закончил самовдохновившийся драматург. — Прочту вашу пьесу в ближайшие дни. Сегодня не обещаю, но загляните в четверг.
Тут-то бард и выложил козырь, полученный от поэта-песенника.
— В четверг служебный вход будет заперт, — криво усмехнулся он. — Через чёрный меня никто не пустит, тем паче, сюда в Мансарду. Отправят к администратору на первый этаж, а он меня завернёт.
Господинчик взглянул на посетителя с живейшим интересом.
— Вас как зовут, не вижу вашего имени в рукописи?
Он выписал Филиппу пропуск на четверг, и бард понял, что испытание он прошёл.
Отец Мавродий сдержал обещание, проводил напарника до казарм. Чинно брели мимо патрулей и постовых — священник с окладистой бородой, помахивающий длинным зонтом-тростью с конспиративной квартиры, и сухощавый ильменский словенин, выдубленный солнцем и непогодой, на котором нелепо смотрелся новенький брусничного цвета сюртук. Полицейские цеплялись глазами за косицы лесного дикаря, разительно несоответствующего попу в шёлковой рясе богатого прихода, однако документы проверили всего раз и вежливо откозыряли.
— Сейчас домой? — спросил Щавель.
— В храм, — кротко молвил священник. — Надо приготовиться к службе. Негоже оставлять без окормления блаженных вкладчиков.
— Давеча вы сказали, что атеист. Это для понта было или на самом деле так?
— Истинная правда.
— Как же удаётся веровать и при этом быть неверующим, нет ли здесь противоречия?
— Служение Маммоне не требует безосновательного доверия, ибо деньги есть реалия, данная нам в ощущениях. Прежде были электронные деньги, нуждающиеся в слепой вере, но те времена давно ушли. Я православный атеист. Очень эффективная религия.
— Московская, что ли? — с прохладцей спросил Щавель.
— Не без того-с. Истоки конфессии лежат в Москве с тех времён, когда патриархам явилось Откровение, что торговать алкоголем и куревом без государственных поборов гораздо выгоднее, чем служить Богу. Пастве оставили возможность поститься и молиться, благословили слушать радио «Радонеж», а взамен обязали каяться в грехах и заносить финансовые средства на строительство Храма. Кто же знал, что когда достроят Третий Храм, начнётся Конец Света?
Щавель появился в расположении роты, приложив к губам палец и погрозив дневальному кулаком. Серой тенью просквозил вдоль коек, кивая на негромкие приветствия личного состава. Возле печки кучковались дружинники, грели уши, куда бард Филипп заливал всякое:
— Я ж вам говорил, режиссёр знакомый. Захожу, такой, дверь ногой открыл, опа-здрасьте! Это ваш ёперный театр? А он такой: да какими судьбами, да милости прошу, Филипп Педросович, да с нашим к вам уважением. Взяли рукопись, чо.
Ратники загалдели.
— Слыш, а чегой-то ты Педросович-то? — поинтересовался Коготь.
Все враз притихли от такого поворота, Филипп проболтался!
Но барда было не так-то просто подтянуть за язык.
— Дед в Единой России состоял, — как бы по секрету поведал он, наклонившись к Когтю, и, выпрямившись, обратился к опчеству: — Отец по партийной линии не пошёл и вовсе забил на это дело, а я из дома сбежал от греха подальше. Из стана политического догматизма перешёл в лоно народной музыки и эпической поэзии!
Этим он не только уел Когтя, но и заметно повысил баллы авторитета, ибо ратники одобрительно загалдели.
— Режиссёр этот твой чего ставит?
Вопрос Карпа выдавал в знатном работорговце не только частого гостя Великого Мурома, но и человека, не чуждого сценического искусства. В столице он не только по кабакам развлекался. Глазки Филиппа забегали. Щавель незаметно обогнул скопление ратников и протиснулся в щель между чьим-то плечом и печкой, оказавшись за спиной Жёлудя. Отсюда был виден Карп, с деловым видом пялящийся на барда, и Филипп, отчего-то замявшийся.
— Нынче в программе «Побег из шапито» значится, — с пафосом объявил он. — Моя пьеса в следующем сезоне будет.
От такой новости дружинники не могли не загордиться, какой человек рядом с ними всё это время был! Загомонили разом.
— Шапито, про Белый Дом никак?
— Не. То Капитолий, а шапито про цирк.
— Эх, цирк, — вздохнул Жёлудь. — Купил вчера билет на представленье. Так хотел посмотреть! Эквилибристы китайские, клоуны-дегенераты, эльфийские наездницы на горячих арабских скакунах…
