Постепенно героический рассказ сошел на нет, работа растащила всех по своим местам, заставив лишь перебрасываться редкими комментариями о прошедшей ситуации, водитель уехал домой за сменной одеждой. Оля продолжала набрасывать черновик статьи, вычитывая предложения и убирая слова, через которые явно выглядывала маленькая обиженная и напуганная девочка, вышлифовывая текст с точки зрения профессионала. За ее плечами застыл редактор в своем неизменном мешковатом коричневом костюме, сощуренный, скрестивший руки на худой груди.
Спустя время он наклонился к ней, разглядывая текст на экране, и спросил негромко:
– Видео сняла?
– Да,– механически отозвалась Ольга, набирая текст.– Как только он меня повалил, сразу же включила камеру.
– Прекрасно. Как только оформляешь – сразу на сайт. Просмотрами завалят. Поняла?
– Да,– от него пахло горьким спиртом от одеколона и чем-то глубоко въевшимся в кожу, старым и прогорклым. Девушке стоило нечеловеческих усилий, чтобы не сморщить в брезгливой гримасе лицо.
Когда она, наконец, выставила материал напоказ всему городу, чтобы долгожданные просмотры стремительно поползли вверх, как надоедливые тараканы вокруг крана с питьевой водой, Оля позволила себе откинуться на кресло и только тогда подумала о том, что следует посетить уборную комнату. Грязь, прилипшая к щекам, стягивала кожу плотной коркой, а о собственной куртке и брюках думать и вовсе не хотелось – ощущение, что она до сих пор сидит во влаге и сырости, зудело и мешалось.
Гам и шум стояли оглушительные, как это всегда бывало в рабочее время: кто-то пересматривал последний футбольный матч, кто-то сидел с телефоном, прижатым плечом к уху, и строчил в объемный блокнот, кто-то заливисто хохотал, разглядывая последние нововведения их местных, родных коммунальщиков. Проходя мимо глянцевой доски, густо исписанной номерами телефонов и исчерченной рисунками разной степени паршивости, Ольга замерла, сдержав руки, которые хотели удивленно стереть с радужки отпечаток увиденной надписи.
– Вы серьезно? – обернулась она с протестующим заявлением, но разговоры все еще сливались в одну сплошную какофонию, пулеметной очередью строчились тексты на старых клавиатурах, операторы пикировали штативами, вызывая дружный хохот у девчат. Ольга прочистила голос и исторгла уж совсем возмущенный вопль:
– Слушания в администрации?! Вы серьезно?
Воцарилось долгожданное молчание, прерываемое хриплым воем телефонов и несмолкающими ударами по клавишам. Все уставились на нее, и Ольга вдруг ощутила себя чудовищно глупой: с перепачканным лицом, грязными и влажными джинсами, растрепанная и возмущенная. Ее худые щеки вспыхнули краснотой, и это покалывание разозлило еще больше.
– Ребят, ну правда, как я в таком виде в администрацию поеду? Неужели никто не может меня подменить?
– Увы, нет,– притворно вздохнула блондинка, изгибаясь на своем рабочем месте, всласть потягиваясь, с насмешливо блестящими глазами. – У всех уже есть работа. Эта – твоя.
– Отлично,– горько выдохнула Ольга, разглядывая записи о выставке собак, оформлении ответов коммунальщиков и проблеме пенсионерки. – Может, хоть брюки кто-то одолжит?..
Еще одна, кроваво-красная надпись, была кошмаром каждого журналиста – да, она сулила много тысяч просмотров, кучу комментариев и резонанс, но она означала только одно – впереди боль, чернота и слезы, слезы, слезы… Даже им, привыкшим к такого рода работе, кошмаром представлялась эта красная надпись, во время съемок сюжета на тему которой неизбежно понадобится валерьянка и сладковатый глицин.
«Ловец на бабочек».
Тот самый маньяк, которые уже более двадцати лет орудует в их городе, периодически похищая маленьких девочек, которых спустя пару месяцев найдут в очередной канавке, и вновь будут съемки снующих хмурых полицейских, матерей, которые будут кричать на разрыв, и отцов, плачущих при виде собственного сжавшегося ребятенка, почерневшего от отсутствия жизни в каждой клеточке тела… Сейчас красная надпись гласила о пропаже новой девочки, к родителям которой нужно было съездить и взять интервью, потом оформить комментарий от представителей правоохранительных органов, разместить на каждый день выход информационной листовки о пропаже малышки…
Зябко поежившись плечами, Ольга выдохнула с ноткой облегчения, что не ей в этот раз придется вымазывать руки в крови и потоках черных, горьких слез…
Только вот остальное оставалось все же удручающим.
Доску расчертили заданиями во время ее отъезда, и теперь никто не хотел отдавать с трудом выгрызенный спокойный и интересный репортаж. Если бы у нее хотя бы был один друг, она могла бы попросить его застолбить ей что-нибудь получше, чем проторчать полдня в душной, удручающе скучной администрации за заслушиванием очередного доклада о капитальном ремонте или состоянии коммунальных проверок, но, увы, здесь она была одиночкой.
Только вот не было у нее здесь друзей, и выбора, соответственно, тоже не было.
