«Молодец» – пришел краткий ответ, но Ольга только поморщилась, вспомнив его брюзжащий, истеричный, визгливый голос. Выключила компьютер, и экран потух с облегчением, погрузившись в черноту. Девушке тоже очень хотелось сейчас потянуть какой-нибудь рубильник, вилку, провод, только бы в ее голове установилось такое блаженное неведение, чернота, пустота, только бы вышибить из собственной памяти старые, мудрые глаза маленькой девочки, столкнувшейся с таким несоизмеримым горем.
С горем, которое пришлось пережить и самой Ольге.
Она стянула с дивана большое, толстое одеяло и закуталась в него с головой, пытаясь выгнать прочно поселившийся в костях холод. Опухшее лицо горело и саднило, а мыслей роилось внутри так много, что хотелось закричать, срывая голос. Но Ольга только прошла в совмещенный санузел, который она никогда, даже внутренне не называла «ванной», сбросила одеяло на пол и запрыгнула в душевую кабину, включая кипяток. На витой рамке стояла мыльница с дегтярным, вонючим, ядреным мылом, стаканчик с самой дешевой зубной пастой и старой, потрескавшейся от влаги щеткой, а также шампунь. Единственное, что знала о нем девушка – что он в зеленой пузатой баночке, он самый дешевый и она почти не глядя смахнула его в корзину со скудным набором продуктов пару недель назад. На этом пышность ее девичьего набора и ограничивалась – Ольга просто ненавидела водные процедуры, всегда пыталась сделать их максимально быстрыми и четкими.
Она почти выпала из душевой кабины спустя пару минут, красная, как рак, с уже не стучащими зубами, но все таким же смертельно уставшим от всего лицом, и села прямо на прохладную плитку, пуская пар из кабины царствовать в тесной комнатушке. Кожа парила и остро, резко пахла дегтярным черным мылом, но ей было плевать. Она снова заплакала, сама не зная почему.
Толстое пуховое одеяло промокнуло с багровой кожи горячие капли воды, и Ольга, замотанная, похожая на большую подушку, прошла на кухню, где тепло и приветливо вспыхнула лампа, где услужливо засвистел закипающий чайник, где в бутылке плескалась обжигающая нутро жидкость.
Открыв зубами пробку, Ольга вдруг вспомнила про отца – он спился и замерз в сугробе через пару лет после похорон матери. С тех пор еще маленькая Оленька постоянно жила у каких-то бабушек и дедушек, теть и дядь, но в итоге осталась совершенно одиноким человеком, которому даже в такой вечер некому было позвонить и просто выплакаться, хоть в телефонную трубку.
Ей вдруг остро захотелось прижаться к папе как тогда, в тот самый страшный день, когда ей отчаянно хотелось обвить его руками и ткнуться куда-то в живот, спрятавшись от всего на свете. После тех страшных мгновений на полу они больше никогда не обнимались – сначала отец пропадал сутками на подработках, принося в дом сущие копейки, все чаще предпочитая вечером достать из холодильника запотевшую прозрачную бутылку, остро пахнущую спиртом. Все чаще и чаще, пока не перестал выходить хоть куда-то из дома, а только сидел, обхватив бутыль, как самое важное и дорогое на свете. А потом просто исчез из ее жизни.
Кипяток смешался с алкоголем, и Ольга залила все внутрь себя, как лекарство, понимая, что вторую ночь подряд становится точной копией своего отца. Но сейчас ей было наплевать. Маленькое детское лицо стояло перед глазами, смешиваясь с ее собственным, пухлым лицом в обрамлении белоснежных косичек, и давило, давило на грудину.
Ольга сходила за телефоном и, примостившись на табурете, пролистала ленту новостей. Скучная заметка о собрании в администрации собрала пару сотен просмотров и беззастенчиво светила отсутствием комментариев. Зато главная новость – об обнаруженном трупе молодой девушки – сияла уже парочкой тысяч, и Ольга в который раз изумилась, подсчитав, сколько времени прошло с момента ее публикации. А потом мурашки вновь разодрали колючей болью ее спину, когда она увидела на главной фотографии маленькую девочку с этими невообразимыми глазами…
Она подивилась дерзости главного редактора, которому завтра наверняка вкатит начальство за размещение маленького ребенка без соответствующего разрешения, но фото со скрюченной рукой и красными ногтями выглядели не менее жутко. Ольга прощелкивала снимки, не понимая, когда успела так научиться фотографировать, отстраненно наблюдая за застывшим телом и в очередной раз осознавая, какой черствой она стала изнутри.
Но эта маленькая девочка заставляла ее ужасаться вновь и вновь, поражая тем, какой черной и беспросветно мрачной может быть их жизнь…
Ольга снова шагнула к окну, спряталась за тонким кружевом занавески и только сейчас в полной мере ощутила, как она устала волноваться за этот день – утренняя драка, рокочущая беззаботная компания сослуживцев, утомительно долгое заседание, выговор от начальства, уволенный водитель Никита… И, как вишенка на этом прогорклом, протухшем торте – молодая девушка, имеющая мужа и дочь, решившая, что эта жизнь ни на грамм ей не сдалась. Прыгнувшая вниз, прямо посреди готовки, шагнувшая к окну, распахнувшая его и подарившая свое тело ветру.
