Ноги дрожали, но Ольга упорно стояла, согревая в руках пузатую чашку с ароматным какао, разглядывая расплывшуюся внизу улицу, закрытую сплошной стеной дождя. Голова гудела. Рывком допив содержимое кружки, она почти бросила ее на стол и, уйдя в гостиную, лицом рухнула на твердый, скрипучий, старый диван, укутанная в свое огромное одеяло. Забыться – единственное, чего ей хотелось сейчас.
Но сон оказался таким же едким и противным, как и воздух вокруг – открыв глаза спустя всего час, Ольга почувствовала выступивший липкий пот на лбу, сильную боль в голове, а все тело горело и ныло от боли в мышцах. Застонав от очередной простуды, которая не заставила себя ждать, выбравшись из смятого, мокрого комка одежды у прихожей, девушка поняла, что и сегодня сон оказался для нее слишком большой роскошью.
И что кухня – единственное место, где ей следует проводить ночи. Может, кровать туда перетащить? Или попросту бросить подушку на пол и попытаться хоть на жестком, холодном паркете предаться дреме?
Простуды, гаймориты, гриппы стали ее давними знакомыми с того самого дня, когда она брела, маленькая, с босыми ногами в полурасстегнутых сапогах, но сейчас не простудиться после всего того, что произошло с ней за день, было бы даже кощунственно. Вспомнив, какое бесчисленное количество раз ей пришлось переболеть рядом с выжигающей кровь температурой и бесконечно саднящим горлом с восьми лет, Ольга поморщилась, снова думая о маме.
И вновь окно, и вновь черный город, только вот дождь закончился, покоясь в лужах под окнами. Впервые за долгое время Ольга так мечтала очутиться рядом с мамой и папой, просто взять их за руку, просто спрятаться за их спинами от всех жизненных невзгод и позволить себе зажмуриться, как маленькой, закрыть глаза руками и доверить им вести себя по жизни. Но она вспоминала только ванную с торчащими белыми, крупными коленями и отца, глядящего пьяными, ничего не понимающими глазами, тянущегося с виноватой улыбкой к очередной, «самой-самой последней» стопочке.
Зазвонил телефон. Дотянувшись до него трясущимися, ледяными от температуры пальцами, она увидела высветившееся «Номер неизвестен» и поняла, что ничего хорошего ожидать не стоит.
– Ольга? – плюнул хрипло телефон, и девушка кивнула, закрыв глаза. И только спустя пару мгновений, опомнившись, бросила равнодушно:
– Да. Кто это?
– Твой гроб на колесиках. Слушай сюда, потаскуха, серьезные люди так просто не прощают, ходи теперь и оглядывайся....
Девушка молча сбросила вызов, отключила звук на телефоне и убрала его подальше от себя, как извивающегося, влажного червя. Удивить или испугать ее сегодня чем-то уже было трудно. Слишком трудно.
Отчаяние было похоже на черную густую слизь, скопившуюся внутри, и Ольге отчаянно захотелось кричать – от всего, что окружало ее, от равнодушных и поверхностных коллег, от несправедливости и увольнения простых и храбрых Никит, от убивших себя на глазах маленьких дочек девушек…
Ей захотелось поговорить с той маленькой девочкой, которую полицейский уберег от последнего шага во тьму, которую всему остальному предпочла ее собственная мать. Рассказать о том, что не все вокруг так, и что после этого можно жить…
Можно. Вот только как? Она всегда была слишком стеснительной, слишком испуганной, слишком слабой, и сейчас выдерживать каждый взваленный на спину груз становилось все сложнее и сложнее, с каждым днем образ мамы всплывал все чаще, рвал душу все сильнее, и Ольга уже не знала, откуда черпать сил, чтобы справляться со всем этим.
Чайник посвистывал, кран капал барабанящими каплями прямо по голове, а девушка все терла воспаленные глаза и бледные щеки, отводя еще влажные, неровно прокрашенные черные пряди. Одиночество пожирало ее, как старый забытый хлам на чердаке.
Впрочем, этим хламом она, по сути, и была.
Чайник взвивался дымным паром в воздух, но Ольга уже не ощущала ни свиста, ни горячей пульсации кислорода совсем рядом. Она вспоминала родных и отчаянно пыталась забыть сегодняшний день. Когда резь внутри стала совсем невыносимой, она вдруг улыбнулась, легко, спокойно и просто.
Перед глазами застыло раскинувшееся тело под покрывалом и отброшенная материнская рука, все еще теплая от горячей воды, но стремительно остывающая в полутемной комнате, рыхлая на ощупь, от которой ее детские пальчики пришлось отрывать почти с кожей. Губы кололо, и Ольга приложила к ним пальцы, баюкая внутри совершенно отчаянную и крайнюю меру, которую ее организм, не спавший вторые сутки, смешанный с грязью из лужи на дороге и кровью у ног от разбитой чужой головы, сейчас считал главным и самым нужным преимуществом. Смертельно усталая, только приняв это решение она наконец почувствовала, что сможет найти выход из клетки, в которую сама себя загнала. В пустой, отчаянно черной клетке, где в нее некому было даже ткнуть пальцем.
Клетки, из которой вела только одна дверца. Дверца в никуда.
