Я впитал в себя «новую правую» модель, которая очень точно резонировала с евразийской. Она обогащала – новые имена, новые авторы, новые идеи. То есть это был апгрейд, фундаментальный апгрейд представлений и, скажем, актуализация той концепции, которая у меня складывалась. Я искал параллели этому в русской истории и искал в русской политической философии резонансов.
Процесс он сравнивал со «своего рода обратным переводом». По словам Дугина, после семи или восьми поездок он разочаровался в Европе. «Не то чтобы она перестала мне нравиться, но я постепенно убедился, что там нет ничего особенного, все самое интересное в России. В Европе история уже закрылась. В России история открыта».
В первую парижскую поездку Дугин наведался к Мамлееву, который свел его с человеком, оказавшим поворотное влияние на жизнь и карьеру Дугина[316]. Юрий Мамлеев, основатель Южинского кружка, писатель и литературный кумир Дугина, перебрался во Францию после не слишком успешной работы в Корнельском университете – в США ему ничуть не больше повезло с издателями, чем в СССР. Но французы, с их любовью к интеллектуальным и метафизическим текстам, оказали ему достойный, как он это понимал, прием. Мамлеев остался во Франции и продолжил там писать – до окончательного распада Советского Союза.
Отсюда, из изгнания, он сделался кем-то вроде заочного ментора для Дугина, в 1980-е годы они время от времени обменивались письмами. В первую же поездку в Париж Дугин договорился о встрече с Мамлеевым, а вскоре и Мамлеев впервые за 15 лет эмиграции приехал в Москву. «Он крестился на каждый фонарный столб и радовался каждой русской роже словно пасхальному яйцу», – посмеивался потом Дугин.
У Мамлеева имелось хорошее предложение для Дугина. Мамлеев был близко знаком с известным советским писателем, чьи связи с высшим командным составом армии представляли собой своего рода легенду. У них было общее «контркультурное» прошлое, оба они принадлежали к поколению шестидесятников, но затем их пути разошлись: приятель Мамлеева поддался соблазнам власти и сделался певцом и пропагандистом советского воинства. Это был Александр Проханов.
В эмиграции Мамлеев, как это ни удивительно, сохранял контакты с Прохановым, к которому приклеилось прозвище Соловей Генштаба, поскольку он был в прекрасных отношениях с советскими генералами и маршалами. Когда Мамлеев вернулся, их дружба возобновилась и Проханов поделился с другом интересным проектом: Владимир Карпов, глава Союза писателей СССР, поручил ему создать новую газету. Руководство Союза писателей утратило контроль над собственной «Литературной газетой», которая, с точки зрения консерваторов, сделалась чересчур либеральной и поддерживала реформаторов. Газета Проханова должна была послужить консервативным противовесом «Литературке», и ему требовались талантливые молодые писатели, симпатизирующие национализму. Может ли Мамлеев кого-то порекомедовать?
Мамлееву сразу же пришел на ум молодой и многообещающий Дугин, и он постарался его завербовать.
– Знаешь, Саша, Проханов – наш, – сообщил он Дугину.
– То есть как? – удивился тот. Для него Проханов представлял «другую сторону», это был «штатный сотрудник», как он выражался, обслуживающий советскую систему.
– Нет, Саша, ты ошибаешься. Втайне он помогает нам. Работает под прикрытием, автономно.
Это Дугина заинтересовало. Связи Проханова в армии и спецслужбах могли пригодиться – на взгляд Дугина, это как раз и была естественная аудитория для тех радикальных идей, которые он позаимствовал у своих новых знакомых за рубежом, у европейских «новых правых». Он отправился на встречу с Прохановым и увидел перед собой человека с львиной гривой, общающегося в стиле поэта-битника, – не таким Дугин себе представлял мифологизатора государственной власти.
