Но в те дни, когда колокол звонил по Советскому Союзу, лишь трое заплатили жизнью (и это, как сказано выше, был несчастный случай) и одиннадцать человек на несколько месяцев отправились в тюрьму. Кульминацией драмы стал спектакль, разыгранный Ельциным перед телекамерами, – вот он забирается на танк перед Белым домом и обращается к толпе. Но эти съемки Си-эн-эн даже не демонстрировались внутри Советского Союза. Проханов считал, что стал свидетелем великого притворства, театральщины. Величайшая в истории сверхдержава была уничтожена за три дня без единого выстрела.
Капитуляция путчистов 21 августа и возвращение Горбачева в Москву 22 августа ознаменовали гибель Советского Союза. Газета «День» была временно закрыта как инкубатор заговора, и ее главный конкурент «Литературная газета» опубликовала разоблачительные документы о финансировании «Дня» министром обороны Язовым.
Дугин вернулся к своей работе, а вокруг рушилась страна. Политическая карьера Горбачева стремительно шла под уклон, и все понимали, что СССР не суждено выжить. Уже начинались понемногу переговоры о том, как с минимальным ущербом пройти через этот коллапс.
Ельцин, президент РСФСР, еще до путча начал разрабатывать план выхода России из состава СССР, а теперь удвоил усилия. В декабре того же 1991 года он встретился в санатории в Беловежской пуще с президентом Украины Леонидом Кравчуком и председателем Верховного Совета Республики Беларусь Станиславом Шушкевичем. Втроем они распустили СССР, поставив Горбачева перед свершившимся фактом.
Спеша избавиться от соперника, Ельцин уничтожил Советский Союз и оставил Горбачева, главу развалившегося государства, без работы. За несколько месяцев примерно четверть территории отделилась от Советского Союза, и 25 декабря советский флаг был снят с кремлевской башни и заменен триколором демократической России. В тот день, по словам Дугина, он навеки сделался «советским человеком»[340]. Впоследствии он писал:
Я осознал себя до конца и бесповоротно совершенно советским человеком, фатально, триумфально советским. И это после стольких мучительных лет лютой ненависти к окружающему строю, к «Совдепу», после радикального бескомпромиссного национал-нонконформизма… Конечно, я всегда презирал и Запад, считая, что у России есть свой путь, не советский и не либеральный – третий, особый, уникальный и мессианский. Но в тот август я (даже вопреки своему сознанию) всей внутренней логикой души был на стороне ГКЧП[341].
ГКЧП обеспечил Ельцину победу, однако не безусловную: ему пришлось иметь дело с разделенным обществом, а также с бюрократическим аппаратом и спецслужбами, которые оставались всецело преданными прежнему строю, гарантировавшему их привилегии.
Советские консерваторы и патриоты примирились с новой эрой, но многие из «последних солдат империи» не скрывали своей антипатии к Ельцину и цеплялись за убеждение, что им нанес поражение новый, рожденный постмодернизмом враг (не признавать же, что ты попросту шел не в ногу с историей). Во всем государственном аппарате продолжалась закулисная борьба консерваторов и нового поколения либералов за и против реформ. Особенно сильным было напряжение в армии и спецслужбах, настолько нелояльных Ельцину, что начальнику его личной охраны Александру Коржакову пришлось сформировать «мини КГБ» внутри собственно КГБ из тех, кто был верен новому хозяину Кремля[342].
Эти тайные битвы сторонников нового режима и консерваторов прежней эпохи происходили в основном незримо для широкой общественности, однако, судя по ряду свидетельств, Дугин и Проханов не вполне заблуждались, сочиняя фантастические истории о враждующих заговорах, чьей борьбой раздирается государство российское. Мы уже обсудили один крупный заговор постсоветской эпохи, путч Крючкова и Язова. Едва ли его можно назвать примером всемогущих закулисных манипуляций, ведь путч сразу же провалился. Но сама попытка обнажила несомненную страсть российской элиты к заговорам, и тот факт, что ГКЧП провалился, вовсе не означает, что не было других, более успешных заговоров. То, что мы остаемся в неведении о них, можно считать доказательством их успешности.
