Ясно одно: из Фороса Горбачев выбраться не пытался, как не пытался (или не слишком усердно пытался) связаться с внешним миром и объяснить свое таинственное отсутствие во время путча. Его телефоны действительно были отключены по приказу Крючкова, но в машине оставался работавший радиотелефон, не были отключены и телефоны в доме охраны. «Он мог позвонить из своей машины или по междугороднему телефону», – говорил Олег Бакланов, еще один член той делегации, и он наотрез отрицает сам факт ареста Горбачева.
Историк Джон Данлоп (его статья о путче, опубликованная в 2003 году, считается лучшим академическим исследованием этого вопроса на Западе) сообщает, что Александр Яковлев, правая рука Горбачева, во время визита в Стэнфордский университет сказал ему: «Одного не понимаю – почему Горбачев просто не поднялся и не уехал. Охрана не посмела бы его остановить»[332]. Но Горбачева вполне устраивало положение отрезанного от мира пленника. Если переворот провалится (как оно и вышло), он скажет, что его удерживали в Форосе против воли, а если бы переворот удался, он вполне мог поддержать его задним числом. «По-видимому, Горбачев дал путчистам добро, но не желал открыто присоединяться к ним»[333].
Без открытой поддержки Горбачева, которая придала бы перевороту легитимность, путчистам оставалось лишь прибегнуть к военной силе, и это их погубило. Маршал Советского Союза Дмитрий Язов, министр обороны, который, собственно, и приказал ввести танки в центр Москвы, позднее признал несколько своих ошибок. В интервью 1997 года он говорил:
ГКЧП от начала до конца было импровизацией. Не подготовили планов, никто не собирался арестовывать Ельцина или штурмовать Белый дом [где заседал Верховный Совет]. Мы думали, народ поймет и поддержит нас. А нас проклинали за танки на улицах Москвы[334].
Лояльность армии была основательно подорвана рядом бессмысленных кровавых расправ над гражданскими протестами в предыдущие два года. В итоге военные совершенно не желали вмешиваться в политические события, тем более в центре Москвы, а у Ельцина появилась возможность сблизиться с недовольными генералами. Путчисты не могли положиться ни на кого, кроме «Альфы», элитного отряда КГБ, предназначенного для борьбы с терроризмом. Но и тут заговорщики просчитались. Командиры «Альфы» отказались штурмовать Белый дом без письменного приказа и, не получив такой приказ, решили попросту переждать кризис.
Днем 19 августа Ельцин приехал с дачи в Москву, каким-то образом ускользнув от засады – в лесу его поджидали гебисты с ордером на арест. В Москве он, выйдя из Белого дома и поднявшись на танк, экипаж которого перешел на сторону противников путча, произнес знаменитое телеобращение с призывом ко всем россиянам «дать достойный ответ путчистам и требовать возвращения нормального конституционного порядка». Начавшиеся в тот день протесты не были подавлены, команды иностранных телекорреспондентов беспрепятственно ездили по всей Москве. Десятки тысяч человек собрались на защиту Белого дома, телевидение показывало их на фоне танков с трехцветными флагами демократической России на башнях.
С первого дня стало ясно, что путч обречен на поражение. Дугин осознал это, как только выглянул в окно и увидел на Арбате толпы, спешившие к Белому дому поддержать Ельцина. «При виде этой толпы я понял: они как свиньи бросятся с утеса, как в евангельской притче. Я понял, что я впервые за Советский Союз, в тот самый миг, когда он погибал, я полюбил его».
Путчисты не предусмотрели возможность активного, отважного сопротивления, а стрелять по толпе они не были готовы. Три человека погибли в ночь с 20 на 21 августа, но это, по-видимому, был несчастный случай: они попытались «ослепить» экипаж танка, набросив брезент на смотровую щель, и гусеницы их переехали.
