С Жигалкиным я тоже встретился, когда собирал материал для этой книги. Он предложил реконструировать для меня типичную (хотя и не столь шумную, конечно) вечеринку мистического андеграунда. С этой целью он отвез меня на свою клязьминскую дачу. Мы уселись у костра и ночь напролет пили коньяк, а Жигалкин рассказывал мне о магнетической и темной харизме Головина, который в воспоминаниях его окружения весьма смахивает на главу культа. «В присутствии Головина исчезали границы естественного мира, земля становилась огромной, беспредельной. Словно кружишься на центрифуге и слетаешь. Для пробуждения энергии мы использовали алкоголь, а Головин умел направлять эту энергию. Он мог разрушить твое восприятие мира». Мистическое подполье, по словам Жигалкина, странным образом сосуществовало с советским режимом: «Мы нуждались друг в друге. Без режима нет и подполья. Но и мы были им нужны. Им требовались еретики».
Однажды вечером на клязьминской даче появился молодой человек, его привел кто-то из знакомых. На вид парню было лет 18, не больше. С наголо обритой головой, но держался, словно вельможа, и соображал на лету. Он сразу же всем приглянулся, тем более что с собой он прихватил гитару и у костра, в лучах заката, проревел песню «П-ц проклятому Совдепу». Даже для экстремальных вкусов мистического подполья это было на грани – призыв к поголовному уничтожению советского руководства и покорению мира русскими «легионами»:
«Мы буквально пали ниц и поклонились ему, – вспоминал Дудинский. – Великая песня! Нам явился мессия». Звали юношу Александр Дугин, только что завербованный московским мистическим подпольем неофит. Блестящий и еще неограненный бриллиант – Головин станет для него и гуру, и кумиром.
Мало кто из участников тех встреч сумел забыть первое знакомство с Дугиным – он умел подать себя. Константин Серебров, участник и летописец мистического подполья, видел в Дугине «истинного представителя высшей расы, со строгими и точными чертами. Он принадлежал к позолоченной молодежи Москвы, кому предстояло осуществить большие надежды». В своих мемуарах Серебров описывает встречу с Дугиным в метро на станции «Киевская».
Лицо Александра вспыхнуло восторгом. Он вытащил из сумки бутылку портвейна и швырнул ее на платформу: «Зиг хайль! Приношу жертву богу Дионису!» Бутылка разлетелась миллионом осколков, окатив платформу портвейном[283].
И темы дугинских песен, и увлечение нацизмом вполне укладываются в его безусловную преданность Головину, который обладал искусством «зомбировать» своих последователей и учить их, как, в свою очередь, «зомбировать» других. Серебров вспоминает, что у Дугина имелся «адъютант» по имени Алекс, которым он распоряжался по своему усмотрению.
Сам Дугин вполне откровенно рассказывает о юношеском увлечении нацизмом: по его словам, это было скорее тотальным бунтом против удушающего советского воспитания, чем подлинной симпатией к Гитлеру. Тем не менее практически все знакомые Дугина той поры затрагивают эту тему. Серебров, например, говорил о том, как Дугин перепел припев той знаменитой песни «П-ц проклятому Совдепу»: «Двадцать миллионов в речку, двадцать миллионов в печку», после чего «запрокинул голову и прикрыл глаза, словно в экстазе»[284].
В 2005 году Дугин согласился дать мне интервью (в итоге их будет несколько). За чашкой кофе в кафе на площади Маяковского он откровенно повествовал о (аутентичная формулировка) «шаманистском кризисе самоактуализации», который произошел с ним в юности. «Я был совершенно во всех смыслах нормален: морально, рационально, психологически. Но окружавшая система оказалась мне полностью враждебна».
Дугин, родившийся в 1962 году, принадлежит к первому поколению, выросшему в условиях, близких к образу жизни обычного среднего класса, однако советская жизнь 1970-х напоминала Америку 1950-х: застывшая идеология, сплошной материализм, одномерность, скука. Прошлые десятилетия умели наполнить драмой повседневную жизнь, но теперь настало унылое, без оттенков существование, а уровень жизни поднялся ровно настолько, чтобы укрепить миф о прогрессе, – миф, будто советскому обществу суждено когда-то обогнать Запад.
