И не случайно новое поколение московского андеграунда вербовалось преимущественно из отпрысков привилегированных семейств. Сам Дудинский, присоединившийся к кружку в 1961 году, пятнадцатилетним, был сыном Ильи Дудинского, корреспондента «Правды» в Женеве, основателя Института экономики мировой системы социализма. Дугин обрел «фигуру отца» в лице Гейдара Джемаля, который был старше его на 12 лет, – крепко сбитый мужчина с бородкой клином и тяжелым взглядом из-под опущенных век. Познакомились они, видимо, на даче у Жигалкина, после чего Джемаль принял юношу в «подмастерья» (собственное выражение Джемаля) и велел ему заняться французским языком. Отец Гейдара Джемаля был родом из Азербайджана, мать русская. Он, как и Дугин, на десятилетия станет одной из самых заметных фигур московской богемы. Если Дугина сравнить с Керуаком, то он был Дином Мориарти – Иоанном Предтечей этого нового мессии. Он взял под покровительство еще не сформировавшегося молодого человека и окунулся вместе с ним в московское «шизоидное» подполье: поэзия и коньяк рекой на кухнях, подпольные выставки картин, в выходные – попойки на дачах. Эти подпольные собрания, по словам Дугина, превратились в своего рода театр импровизации, где каждый становился участником придумываемых Головиным мизансцен. «Всем заправлял Головин», – сказал мне Дудинский.
Он был капитаном, а мы – юнгами или рядовыми матросами. Или же мы были поэтами XIX века, или все вместе переносились в бункер Гитлера, были рыцарями Круглого стола, или свитой Барбароссы, или конкистадорами в поисках Эльдорадо. Теперь уже и не опишешь толком эту игру, эту эстетскую, поэтическую игру. Не шоу: мы играли без зрителей и все время перемещались с дачи на дачу. Прекрасная забава, подлинная богема.
Дугин был особой фигурой в либертинскую эру «нонконформизма». Его сверстникам запомнился блестящий харизматичный молодой человек, мгновенно привлекавший к себе внимание, чрезвычайно – для столь юного возраста – уверенный в себе. Поначалу основу его образа составляла гитара, которую он повсюду носил с собой. Потом он начал развивать свой сценический образ, отвечавший эксцентричному духу «шизоидного» движения: он добавил к своему имиджу некоторое количество фашистских атрибутов и подготовил репертуар оккультных песен. С ухоженной бородкой, короткой ровной стрижкой и прямой челкой – в ту пору интеллигенты делали такую стрижку «под горшок» или «под скобку», следуя простому и суровому стилю средневекового крестьянства (так в XIX веке славянофилы собирались в петербургских особняках, надев на головы крестьянские мурмолки). Прямая осанка и грассирующее «р» также казались признаком аристократизма, а порой Дугин и вовсе переходил на французский. Образ дополняли кавалерийские галифе из обмундирования столетней давности. Писал он под псевдонимом Ганс Зиверс, добавив еще и тевтонской суровости к и без того красочному фольклорно-милитаристскому образу. Он производил впечатление «оскар-уайльдовской амбивалентности», как вспоминал его будущий сподвижник Эдуард Лимонов.
Зиверс был не просто псевдонимом, а полноценным вторым «я». Дугин тщательно составлял эту личность из всех антисоциальных элементов, какие были в его распоряжении, – это было воплощение тотального ожесточенного бунта не только против советской власти, но против приличий и общественного вкуса. Однофамилец Ганса, Вольфрам Зиверс, был генеральным секретарем «Аненербе» – организации, созданной Генрихом Гиммлером для изучения эзотерических и паранормальных явлений. Того Зиверса повесили в 1947 году по приговору Нюрнбергского трибунала за эксперименты на заключенных концлагерей.
Стихи Зиверса-Дугина были умны и рассчитаны на максимальное шоковое воздействие. Вдохновлялся он главным образом примером Изидора Люсьена Лотреамона, чьи «Песни Мальдорора» подхватили сюрреалисты XX века. Это была хроника, составленная неким чудовищем-отщепенцем, который предавался сюрреалистической оргии пыток, каннибализма, злобы, – эдакое богомерзкое существо, отвергающее любой авторитет и всяческие условности.
Дугин позднее признавался, что интерес к Лотреамону проистекал из неутолимой ненависти к удушающему конформизму советской жизни. «Он настолько не вяжется с традиционной сусальной ложью нашей культуры, что нам казалось, нет более антисоветского и радикально нон-конформного чтения, более неприемлемого автора, более неусвояемого дискурса», – говорил он в радиоинтервью много лет спустя.
