Юношеский бунт Дугина увлекал его ко все более откровенной фашистской идеологии. На тот момент он был, несомненно, самым талантливым и умным членом кружка. Его интерес к Эволе развивался естественным образом из чтения оккультной литературы, мистических текстов и особенно Генона, которого открыли его товарищи по кружку. Трудно преувеличить потребность в новых идеях, которой они томились в удушливой атмосфере официальной цензуры. Все запретное, все гонимое автоматически становилось для них обаятельным. Даже если запрет был обоснованным, как в случае с Эволой, это ограничение само по себе пробуждало острое желание прочесть, узнать. Эвола послужил для Дугина, Джемаля и некоторых других связующим звеном между их оккультными интересами и юношеским бунтом – и политикой.
Принадлежность к диссидентским кружкам означала – по крайней мере, в ту пору, – что у Дугина не было надежды получить нормальную работу в официальном печатном издании или опубликоваться в каком-нибудь массовом толстом журнале. Его регулярное присутствие на собраниях уже обратило на себя внимание милиции и КГБ.
И вскоре КГБ занялось этой группой вплотную. Первым делом взялись за Дугина. В 1983 году друг Дудинского отдал Дугину на хранение архив Мамлеева. В декабре Дугин под именем Ганса Зиверса провел в арт-студии Геннадия Доброва гитарный концерт примерно для тридцати слушателей.
Он спел и свой прославленный хит «П-ц проклятому Совдепу». И не пришлось долго ждать, вспоминает Дугин: вскоре группа офицеров КГБ в гражданской одежде появилась у дверей его квартиры. Мать разбудила Александра, и его увели, а другая группа гебистов обыскала квартиру и конфисковала архив. Дудинский и Жигалкин в один голос высказывают подозрение, что за арестом и обыском стоял отец Дугина. «Наверное, решил, что дело зашло слишком далеко», – сказал Жигалкин, чья жена, художница, тоже подвергалась допросам в КГБ. Эти процедуры были уже не так устрашающи, как в 1930-х, когда за ними с неизбежностью следовал долгий лагерный срок, если не расстрел. Тем не менее, вспоминает Жигалкин, «это длилось целый день, светили лампой в лицо и сулили Сибирь. Очень неприятно на самом деле».
Гебешники вытащили Дугина из машины, провели по короткому лестничному пролету с черного хода на Лубянку, во внушавшую ужас штаб-квартиру КГБ. Там, внутри, горел свет, трудились люди, был обычный рабочий день: эта организация любит превращать ночь в день. Дугина (козлиная бородка, хипстерский наряд) отвели в небольшой кабинет для допросов. Стол, три стула, лампа. На столе папка – архив Мамлеева, в основном рукописный.
Хозяин кабинета привычно усталым голосом велел ему сесть и направил свет лампы в лицо. Как в кино, лицо допрашивающего парило на краю слепящего круга света, качалось, плыло, сбивало с толку. «Вы что, молодой человек, идиот? Какой конец? Советский Союз будет стоять вечно, это вечная реальность. Посмотрите на нас, на наши здания. Посмотрите на нашу мордатость… А вы кто? Вы с гитаришкой, с вашим обликом…»[287] На допросе Дугин назвал имя человека, доверившего ему архив Мамлеева. Этого человека уволили из Госкомитета по печати, и ему пришлось работать лифтером, – правда, по словам Дудинского, пострадавший «был счастлив» избавиться от прежней «неподлинной жизни». КГБ допрашивал также мать Дугина, а его отца вскоре перевели на работу в таможню. Для семьи это, по словам Дугина, означало существенное понижение статуса. Отец был в ярости и с того момента не общался с сыном.
Сам Дугин после этого вынужден был зарабатывать физическим трудом. С таким пятном на репутации он не имел шанса вести в СССР нормальный образ жизни – он подметал улицы, мыл окна и все время продолжал переводить, изучать иностранные языки и проваливаться все глубже в Зазеркалье московской богемы.
Многие члены мистического андеграунда так и не оправились: одни совершили самоубийство, другие «словно помешались – каша в голове», свидетельствует Дудинский. А для кого-то игры с фашистской символикой, песнями, нацистскими атрибутами из сравнительно безобидного озорства, подросткового бунта переросли в нечто более серьезное. Вслед за Джемалем Дугин все глубже погружался в политику эпохи перестройки. «Эти двое жаждали власти и высматривали лифт, который мог бы вознести их наверх. Таким лифтом послужил фашизм», – говорит Дудинский.
В XIX веке их духовные предки-дилетанты прильнули к колодцу европейской философии, и последствия были катастрофическими: панславизм, черносотенство, то есть русский прафашизм, а там и большевизм. Новое поколение отправилось на поиски новых истин, но с такими же печальными итогами: поколение гласности породило не только демократию и либеральную мечту, но и все тех же монстров.
