В 1986 году Евгений Никифоров, друг Дугина и Головина, тоже (хотя и с осторожностью) интересовавшийся эзотерикой, познакомил их обоих с Дмитрием Васильевым, лидером «Памяти». «Память» возникла еще в 1979 году как ответвление ВООПИиК. Первоначально эта организация занималась восстановлением памятников архитектуры и привлекала интеллигенцию, настроенную на это безобидное занятие. Однако на дискуссии в московском Культурном центре в октябре 1985 года власть в движении захватил Васильев[288]. Тот вечер был посвящен восстановлению памятников в Москве, и Васильев пустился перечислять всех тех, кого считал виновными в уничтожении прекрасной архитектуры. В этом списке оказались «сионисты». Он назвал известных коммунистов с еврейскими фамилиями, которых обвинил в заговоре с целью уничтожить наследие России.
Эта речь возмутила аудиторию, присутствовавший там известный поэт назвал Васильева фашистом (и не слишком ошибся). Тем не менее с вечера Васильев ушел лидером «Памяти», а затем укрепил свою власть в движении и в том же году был избран его секретарем. Диктаторство и демагогия Васильева превратили «Память» из сборища интеллигентных чудаков в криптофашистскую уличную банду, конгломерат футбольных фанатов и эстетов вроде Дугина и Джемаля. «Именно «Память» породила все прочие патриотические движения», – вспоминает Дугин.
Присоединившись к движению в 1987 году, Дугин обратил на себя внимание своей эрудицией. Хотя ему было всего 25 лет, в «Памяти» не нашлось другого человека, прочитавшего столько литературы о фашизме. Васильев признал и его таланты, и таланты Джемаля, и ввел обоих в центральный орган движения. У членов «Памяти» появилась собственная униформа: черная рубашка с кожаным поясом и портупеей.
Дугин не мог не заметить – однако это открытие его не слишком шокировало, – что «вокруг было полно гебистов». Васильева постоянно вызывали в КГБ. Само по себе это неудивительно, ведь он возглавлял нелегальное политическое движение, но Дугин считал, что контакты Васильева с КГБ не ограничивались допросами и что КГБ не просто внимательно следил за этой организацией:
Я думаю, кто-то в тоталитарной системе и создал «Память». Сто процентов. Кто-то из Центрального комитета Коммунистической партии. Кто? Как? Зачем? Не знаю. Может быть, провоцировали или проверяли ситуацию. Но спонтанно этого произойти не могло, я убежден. То есть я уверен, что члены «Памяти» были агентами, работающими на КГБ. Никем другим они быть не могли. Кто бы иначе допустил само их существование?
Аналогичные подозрения высказывал и Жигалкин:
Раньше никто слыхом не слыхивал о Васильеве и всех этих людях. Мы были в подполье, и там все знают всех или, по крайней мере, знают про всех. И вдруг откуда ни возьмись появляются эти ребята, и им все по плечу. Вдруг ниоткуда у них такая популярность. Такое само собой не может случиться. У их газеты был стотысячный тираж. Как это возможно в Советском Союзе? Если бы вздумали издавать газету, пришлось бы продать квартиру, чтобы хватило на первые два выпуска, – а они без особых усилий могли содержать газету.
Собственно, Жигалкин может подтвердить внедрение гебистов в любые формы андеграунда: первое издание книги Джемаля «Ориентация – Север» было напечатано на ксероксе, принадлежавшем КГБ. «Каждый ксерокс в Москве был зарегистрирован, – небрежно замечает он, – но за деньги нам это сделали».
Середина 1980-х, распад СССР уже близок, но КГБ этого еще не знает. И еще не начались политические послабления горбачевской гласности. Участие в запрещенных мероприятиях все еще означает, что тебя внесут в черные списки, все еще могут за это уволить с работы. Группа, подобная «Памяти», где открыто обсуждались самые что ни на есть еретические идеи, это псевдополитическое движение, замешенное на расизме и национализме, не могло бы существовать без какой-то формы покровительства сверху, «крыши», как это называется по-русски. Откуда исходило покровительство, Дугин, по его словам, не знал: «Васильев говорил, крыша в ЦК. Но я не знаю, правда ли это, он меня в свои дела не посвящал».
