Наш мотоцикл стоял за толстым стволом старого развесистого узловатого дерева. «Мерседесы» замерли метрах в пятидесяти за поворотом, и люди, сидевшие в них, не могли нас видеть. Зато мы могли спокойно наблюдать за ними и за домом. Но похоже, ничего не происходило.
Люди спали. Птицы спали. Жизнь суетилась где-то в другом месте. Я никогда не думал, что в городе, в полоумной, вечно кричащей Москве могут быть такие места. Здешняя Тишина была по-городскому мертвой, в ней тонул любой звук, впитывался щербатыми кирпичными стенами. Как вдруг с неба обрушилось слово, взорвавшее эту тишину:
КР-Р-РАХ!!!
Эдуард Фомич Жданов полулежал на заднем сиденье черного «мерседеса» представительского класса. Иногда он ловил себя на мысли, что ненавидит эту машину. Она да его рабочий кабинет – вот два места, где проходила его жизнь последнее время. Конечно, это было небольшим преувеличением. Но очень небольшим. В пределах здания на Дмитровском шоссе, в пределах ста-двухсот метров в радиусе проклятого черного катафалка. Когда-то, очень давно, когда Эдуард Фомич был просто Эдиком, оборванным, постоянно полуголодным, он и мечтать не мог о собственной машине. А ТАКАЯ машина не виделась ему даже во сне. С тех пор прошла целая вечность. Он одевался в дорогие костюмы, не считал роскошью бутерброд с черной икрой к завтраку. Но когда он думал, что значат в его жизни эти нечаянно сбывшиеся сны детства, он начинал ненавидеть свою жизнь. За то, что она стала смертью того мальчика. Когда он умер, сейчас сказать уже сложно. Может быть, с первой пулей, впившейся в спину… кого? Эдуард Фомич уже не помнил. Пшикнула рация:
– Мы засекли ее. Она в здании.
– Пришла… – прошептал Эдуард Фомич. Он почувствовал нервную дрожь и понял, что ее не сдержать. Теперь бесполезно было ее сдерживать: либо сейчас, либо никогда. Он нервничал не от того, что предавал человека, он давно сжился с предательством, придумав ему удобоваримый синоним – вынужденная необходимость. Этот синоним покрывал многие вещи, с которыми обычному человеку сложно мириться. Ибо у обычного человека не было такой НЕОБХОДИМОЙ необходимости, от которой всегда так много зависело. У обыкновенного человека не было такой цели, которая оправдывала все эти вещи, называемые вынужденной необходимостью. Эдуард Фомич нервничал из-за того, что снова сталкивался с неизвестностью. Он всегда стремился к этому столкновению, инспирировал его, и когда вдруг оказывалось, что никакой неизвестности нет, а есть очередная мельница, по какому-то нелепому затмению принятая за великана, он с ненавистью гасил в себе разочарование. Но сейчас он был уверен, что перед ним именно неизвестность. Непознанность. Непонятность. Загадочность.
– Спецподразделение на позициях, – сообщила рация. – Ждут команды.
Жданов взял микрофон:
– Капитан, как слышите меня? Прием.
– Вас слышу, полковник. Ждем ваших указаний.
Жданов закрыл глаза:
– Указания такие, капитан. Обследуйте дом. От подвала до крыши. Уничтожайте все живое, что будет обнаружено. Начиная от тараканов и крыс и заканчивая стариками, женщинами и детьми. Вы поняли меня, капитан? Стариками. Женщинами. Детьми. Если хотя бы одна крыса ускользнет – сниму погоны. Как поняли меня, капитан?
– Вас понял, полковник. Я буду вынужден подать рапорт.
– Не волнуйтесь, капитан. Ничего и никого постороннего там не будет. Все, что вы сможете там обнаружить, необходимо уничтожить. Ваша совесть не пострадает. Исполняйте приказание.
Эдуард Фомич отключил микрофон и распластался по сиденью. Он не видел, как бесшумные черные тени в мягких эластичных масках струйками втекли в дом сквозь окна первого этажа. Его это не занимало. Мозг Жданова сейчас был пуст и бессмыслен.
Капитан Георгий Покровский начал свою карьеру обычным десантником в афганскую кампанию. В первой чеченской войне он уже участвовал в чине капитана. Он видел всякое, но, вернувшись в девяносто шестом, подал рапорт с просьбой зачислить его в особое подразделение быстрого реагирования. Почему он подал этот рапорт, никому не известно. Видимо, у каждого человека есть свой порог. А вот почему это был рапорт не об увольнении в запас, а о переводе, вполне объяснимо. Он попал в армию восемнадцатилетним подростком и, прослужив там все то время, которое полагается искать свое место в жизни, не умел больше ничего. Он не любил убивать, но многие занимаются в жизни не тем, к чему лежит душа. Последняя фраза звучит странно: разве .у кого-то может лежать душа к убийству людей? Но кому-то же нужны все эти войны?
