— Для белых мы вроде собак, — сказал я.
— Я и не думал тебя убивать, — сказал Гаррисон.
— И я не думал убивать тебя, — сказал я.
Так мы разговаривали, стоя на безопасном расстоянии друг от друга, и в конце концов решили никому не говорить о нашей встрече. Пусть мистер Олин не знает, что нам известно, что он хотел втравить нас в драку. Даже если он на этом не успокоится, мы не будем обращать на его слова внимания. В час дня, когда я вернулся на фабрику, мистер Один поджидал меня. Вид у него был важный, лицо озабоченное.
— Видел Гаррисона? — спросил он.
— Нет, сэр, — солгал я.
— Смотри, он подкарауливает тебя с ножом.
Меня душила ненависть, но я и бровью не повел.
— Ты нож купил? — спросил он.
— Нет, сэр, — ответил я.
— Хочешь, возьми мой, — сказал он. — Тебе придется защищаться.
— Не надо, сэр. Я не боюсь.
— Какой же ты дурак, черномазый, — прошипел он. — Я-то думал, у тебя есть хоть капля соображения! А ты ждешь, пока тот черномазый выпустит тебе кишки. Он-то взял у своего хозяина нож, чтобы пырнуть тебя! Бери мой нож, балда, и кончай валять дурака!
Я боялся взглянуть на него; если бы я взглянул ему в глаза, мне пришлось бы сказать ему, чтобы он оставил меня в покое, что я понял его замысел, что никакой он мне не друг и, если меня зарежут, он просто посмеется. Но ничего этого я ему не сказал. Он был мастер и мог выгнать меня, если я ему не угожу. Он положил открытый нож на табуретку. Нож был совсем рядом, и я почувствовал непреодолимое желание схватить его и вонзить Олину в грудь. Но я этого не сделал. Я просто взял нож и положил себе в карман.
— Ну вот, так-то лучше, — сказал он.
Пока я работал, мистер Олин наблюдал за мной, стоя у своего станка. Когда я проходил мимо, уходя с работы, он меня окликнул.
— Слушай парень, — начал он, — мы велели этому черномазому Гаррисону держаться отсюда подальше и не приставать к тебе, понял? Но когда ты пойдешь домой, я не смогу тебя защитить. Если этот черномазый пристанет к тебе по дороге, пырни ею первый, не жди, пока он пырнет тебя, понял?
Я старался не смотреть на него и молчал.
— Как хочешь, черномазый, — сказал мистер Олин. — Пеняй потом на себя, я тебя предупредил.
Я должен был разнести очки по нескольким адресам, но улучил минуту и забежал к Гаррисону. Он глядел на меня робко и угрюмо, он и хотел мне верить, и боялся. Гаррисон рассказал, что мистер Олин звонил его хозяину и сказал, чтобы тот передал Гаррисону, что после работы я подкараулю его у заднего входа и зарежу. Нам было трудно смотреть друг на друга, нас грызла тоска и недоверие. У нас не было зла друг против друга, мы же знали, что на убийство нас толкают наши белые хозяева. Мы снова и снова внушали себе, что не должны поддаваться белым, убеждали себя верить друг другу. Но где-то глубоко в каждом из нас копошилось подозрение, а вдруг он действительно хочет меня убить?
— У меня нет никакого зла на тебя, Гаррисон, — говорил я.
— Никого я не хочу убивать, никого, — твердил Гаррисон, сжимая в кармане нож.
Обоим нам было одинаково стыдно, мы понимали, как мы глупы и беззащитны перед белыми, которые вертят нами как хотят.
— Чего им надо, зачем они к нам привязались, — говорил я.
— Да, правда, — поддерживал Гаррисон.
— Таких, как мы, миллион, — говорил я. — Им наплевать, если мы убьем друг друга.
— Конечно, наплевать, — отвечал Гаррисон.
Может, он играет роль? Я не мог избавиться от сомнении. Мы думали об убийстве не потому, что хотели убивать, а потому, что нас подстрекали к этому белые, которые стояли над нами. От них зависел наш хлеб насущный, и потому мы верили им больше, чем друг другу, хотя в нас жило неистребимое желание доверять тем, у кого кожа была черная, как и у нас. Мы снова расстались с Гаррисоном, поклявшись не слушать белых хозяев.
Они натравливали нас с Гаррисоном друг на друга целую неделю. Мы не смели сказать белым, что не верим им, это было бы все равно что назвать их лжецами и вступить с ними в спор, тогда кара не заставила бы себя ждать.
Как-то утром, спустя несколько дней, мистер Олин и еще несколько белых подошли ко мне и спросили, не хочу ли я уладить нашу ссору с Гаррисоном в честном боксерском поединке. Я ответил, что хоть и не боюсь Гаррисона, но драться с ним не хочу и к тому же не умею боксировать. Я чувствовал, что они раскусили меня.
Вечером, когда я шел домой, на перекрестке меня окликнул Гаррисон. Я остановился, и он побежал ко мне. Неужели ударит ножом? Я отпрянул. Мы робко, смущенно улыбнулись. Разговаривая, мы запинались и взвешивали каждое свое слово.
— Тебе предлагали драться со мной в перчатках? — спросил Гаррисон.
— Предлагали, но я отказался.
Лицо Гаррисона оживилось.
— Они хотят, чтобы мы провели четыре раунда, и каждому дадут пять долларов, — сказал он. — Будь у меня пять долларов, я бы купил костюм. Это же мое жалованье за полнедели.
— Я не хочу драться, — ответил я.
— Мы будем драться только для виду, — сказал он.
— Зачем идти на поводу у белых?
— Чтобы получить пять долларов.
— Такой ценой они мне не нужны.
— Ну и дурак, — сказал он, но тут же улыбнулся.
