Он стал осматриваться. Постепенно, как ни удивительно, глаза стали кое-что различать. Подтвердилось сделанное еще по дороге в Пальмиру открытие, что холмы все-таки чернее ночи. Впрочем, с одной стороны были даже, кажется, не холмы, а настоящие горы. Он вернулся в «Вольво» к Джарус радостный:
– Слушай, мы, кажется, совсем рядом с Тигром!
Как и следовало ожидать, открытие на езидку впечатления не произвело.
– Ну, тогда давай пить коньяк, – сказал Замурцев. – Так скорее время пройдет.
Он опять достал «Варцихе».
– Может, все-таки будешь?
Она отказалась.
– Курицу?
Джарус отвела руку, протянувшую ей снедь. Это прикосновение уже стало для них как будто привычным, но все равно у Андрея вдоль спины пробежало электричество и заныли старые раны. Поэтому он быстро сказал:
– Ну, как знаешь. Твое здоровье, Джарус.
Он выпил и, не сдержавшись, плебейски причмокнул.
– Ты думаешь, я расстроен? Ничего подобного! Даже хорошо, что черт знает что получилось. А то сидишь, сидишь на одном месте… Начинаешь, ей-богу, понимать древних героев, и хочется этакое сделать или даже попасть в дурацкую историю…
«Что и вышло», – тут же откликнулся внутренний голос.
Но Андрей только усмехнулся. Уже не трогал его тот осторожный и ехидный, что сидел внутри, и сильно помогало в этом ощущение не опустевшего пока стакана в руке. И еще – сильно помогало присутствие Джарус.
– Знаешь, Джарус, одному ведь в жизни надо и то, и другое, и третье, а я вот знал парня, который был вполне счастлив только лишь потому, что чертовски был на Солженицына похож… – он отрывисто засмеялся, но сообразил, что езидка вряд ли знает, кто такой Солженицын, и нашел замену, – на халифа Омара, в общем.
В глазах Джарус дрожали оранжевые огоньки приборной доски, и Андрею даже показалось, что девушка смеется вместе с ним. Он не обратил внимания, что Джарус каким-то образом оказалась вроде бы ближе, чем прежде, хотя и почувствовал ее прохладные пальцы у себя на запястье. Но это было уже не ново – пальцы на запястье, поэтому он не удивился и продолжал свой русско-арабский монолог, уснащая его идиотским хмыканьем и утробными смешками:
– Ты вообще даешь, Джарус, ахсанти йа Джарус. Машина – кверху колесами, а ты – митль тейр, как птичка – отряхнулась и снова тут. А еще говорят: джинс латыф! Это мы – слабый пол, а вы сильнее и хитрее нас, только притворяетесь слабыми для выгоды. Сах? [35]
После того как вылетел этот «сах», рот у Замурцева так и остался полуоткрытым. Потому, что вдруг оказалось, что езидка тоже говорит. Он впервые слышал, как этот голос произносит больше трех слов подряд, причем гораздо больше трех. Слова были непривычно-непонятные. Ах да, она же, разумеется, говорит по-курдски, то есть на языке, на котором бог разговаривал с Адамом, как утверждает священная езидская «Черная книга» – «Мисхаф Раш».
«Те эз керем каууа пьети, сеуда серим дельберенти…» [36]
Странное дело – слова эти так летели, торопились друг за другом, как будто одно боялось потерять другое; некоторые будто жаловались, другие будто смеялись, а некоторые, – Замурцев мог бы поклясться, – звучали даже грозно. Он мог только гадать, стихи это или молитва, когда руки Джарус, руки, прежде такие осторожные, осмелев, стали увлекать его все ближе к этим словам. Он не догадывался, разумеется, что она рассказывает ему самое дорогое, что знала: сказание о продавце корзин, и о его жене, и о жене эмира, и об ужасной их судьбе.
«Куро бас бик готин
Хва мен тенани бона селка дейне…» [37]
Зачем она говорила это? Может быть, она думала, что Андрей ее жалеет, а она не хотела, чтобы ее жалели, и говорила:
«Агыре кетие нава дилемин
Дишауте тиджи кьети дарде селке хойе…» [38]
Она говорила и сама содрогалась от того, какие страшные были слова, а руки льнули, как две лани… или даже как две колдовские змеи, которые проникают под кожу и сдавливают сердце… Ах, какие страшные были слова, если бы кто знал!
«Жмира негунейе. Мин кельахуа
Мин хистие бе хуэди.
Арз у азман мин ситар наке
Туджи дыбе джемыра гунейе!» [39]
Замурцев почувствовал, что невольно поддается этой магической музыке, и когда пальцы Джарус погладили его по небритому с прошлого утра подбородку, он сделал то, что давно хотел сделать: потрогал ее волосы. И даже больше: ощутил их запах – немного острый запах, непонятный и непривычный. А Джарус шептала что-то, совсем разрывающее душу, и вся она была уже здесь, вся – непонятная, чужая, и вся – его, Андрея.
