И тут Замурцев вдруг испугался, подумав, что с ее стороны это просто благодарность. Благодарность за то, что он ее повез, кормил-поил… благодарность по счетчику, так сказать… Да и не укладывались никак в симфонию последних полутора дней эти поцелуи над рычагом ручного тормоза. Но что может помочь справиться с чарами женщины? Только воспоминание о другой женщине. И он стал гладить езидкины волосы, пропускать их сквозь пальцы, вдыхать их запах и говорить:
– Ты славная, Джарус. Ты милая, потому что ты думаешь, что жизнь, как песня: в саду гуляла, цветы збирала, кого любила – причарувала…
– Че?.. че?.. [40]
Впервые она хотела понять, что именно он говорит.
– Ничего особенного. Это из одной песни… Послушай теперь ты, теперь я буду рассказывать.
И она действительно поняла этот болезненный шепот (хотя Андрей толком не соображал, где он говорил по-арабски, а где по-русски) и затихла.
– Я сам писал себе песни, Джарус. Но жизнь сложнее песен, и чем больше живешь, тем больше запутываешься. Сильнее всего запутываешься в себе, Джарус. И даже в собственных песнях, и даже не знаешь уже, что с ними делать… А еще работа, машина, знакомые, деньги, дети, родственники… Столько нитей, и они все время сплетаются, как сеть. Все больше обязательств, все меньше времени… И страшно жалко тех, кто в Союзе, особенно – у кого малыши. А друзья – такие здоровые, крепкие ребята – вдруг начинают, как назло, умирать, Джарус, и оставляют этих самых малышей с их мамами… И посылаешь туда, в страну вечного дефицита и бардака, что можно и когда можно. Вертишься, суетишься, врешь. Иногда уже сам не понимаешь, что лепишь: «Это я в карты проиграл, отвезите, пожалуйста, вы ведь не хотите, чтобы обо мне думали дурно?.. А это – моим родственникам, им врачи прописали кукурузные хлопья… Исключительно кукурузные хлопья! Вы ведь не хотите, чтобы люди остались инвалидами, да?..» А с тобой хорошо оттого, Джарус, что у тебя в глазах отражается это небо и эти вот холмы, и в тебе ничего, кроме этого, нет. И еще я. Я тоже отражаюсь. С тобой поэтому просто и хорошо. И легко. Наверное, потому, что тебя ничто не держит в этой жизни.
К концу этой длинной и сбивчивой речи Андрей почувствовал, что ужасно устал, что все слова кончились и что даже коньяк как будто выдохся, и время, прежде наполненное бетховенским нетерпением, теперь еле журчало сладенькой водичкой какого-нибудь Форе.
– Вот так. Поняла? – сказал он нарочно по-русски.
Джарус встряхнула волосами. Глаза ее потеряли Андрея, и она снова стала непонятной, неразгаданной езидкой из далекого мира, где небо не балует лишней роскошью, где на всех хватает только пыли и бурой земли, и тем пронзительнее напоминания о рае в виде крошечных цветущих долин, полных таких диковин, о которых Замурцев не имел ни малейшего понятия. Какое-нибудь терпентинное дерево, например…
В авто, лишившемся горячего дыхания мотора, начинал пробирать холод. Андрей достал куртку – добротную теплую финскую куртку из Москвы – и потрогал Джарус за плечо.
– Холодно. Надень.
Девушка не пошевелилась. Она опять смотрела куда-то мимо, может быть, на восток, где прятались за темнотой Синджар, Лалиш и другие знакомые ей названия. Но Замурцев все-таки заставил ее продеть руки в рукава.
– Вот теперь гляди куда хочешь.
Он сунул ей еще и теплые носки («Надень, если замерзнешь»), а сам облачился в свитер и уютно натянул на самые уши кепку.
– Утром… – сказал он езидке, сам тоже улетая взглядом неведомо куда и не в силах возвратиться, – утром будет видно… Все путем. Со мной не бойся, я тебя понимаю, Джарус… очень грустно жить на свете, когда никто… не видит мир…
Он хотел сказать: «таким же, каким его видишь ты», но так и не сказал, потому что кто-то вдруг наступил ему на веки и под ними разлилась пустая темнота.
…Сначала было слышно, как где-то тихо журчит вода. Потом серый туман начал раздвигаться, и за ним оказался сумрачный… ах нет, это не сумрак, просто тень закоптила вымостившие двор неровные камни, на которые срываются с нависающих веток и о которые раскалываются спелые гранаты. А дальше – тесный свод, лестница, падающая спиралью в уже настоящую темноту, и совсем близко в этой темноте тот же зовущий голос воды – податливого, таинственного существа, все время лепечущего что-то, но не проговаривающегося.
Когда глаза немного привыкли к сырому прохладному подземелью, Андрею показалось, что в глубине кто-то шевелится, вроде бы даже ходит, и иногда что-то поблескивает там тусклым блеском бутафорского серебра.
Потом это что-то или кто-то остановилось, и Андрей услышал будто бы вздох.
– Кто здесь? А?
Смутная тень, похожая на груду перьев, двинулась ближе, еле слышно шурша; в случайном пятне света мелькнул сначала удлиненный, почти человечий, глаз, потом – бирюзово-золотые разводы широкого хвоста… Ах вот что так странно блестело в темноте! Значит… вот кто это! Тихий голос Фильштинского, недочитанные в институте книги…
– Невероятно!
Павлин тихо засмеялся, и вода тоже засмеялась вместе с ним.
