По внезапной паузе Замурцев догадался, что его собеседник, очевидно, смутился, поняв, что не приличествует подобное говорить дьяволу, даже выступающему в облике Павлина.
– Ну ладно, ладно, – долетел снова голос. – Гегеля уж оставим в покое. Поймите главное: вы погубили идею. Идею, ради которой я был создан! Что-то оказалось непродуманным… Вы ищете решение в законах механики и в устроении своих собраний. Вы заменили меня сами себе, и я, как мальчишка, теряюсь перед вашими выкрутасами. Мне уже меж вами делать нечего! Да что там! Вы и ЕГО заменили сами себе! – в темноте вдруг ярко вспыхнули и приблизились глаза, и их хозяин на мгновение стал похож на привычного, того самого, книжно-оперного. – Но посильна ли ноша? – раздались слова, и внезапный хохот эхом покатился вдаль, так что впервые за весь разговор Андрея обдало морозцем.
Потом эхо замолкло, но морозец остался, и скоро Андрей понял, что уже не спит. Кроме того, он понял, что проснулся не столько из-за холода, сколько по другой причине, по той же, по которой любому случалось вылезать ночью из теплой постели.
Некоторое время остывший полумрак «Вольво» смешивался в Андреевом сознании с тающим туманом сна, и в ушах даже жило эхо адского хохота. Откровенно говоря, Замурцев не прочь был бы задержаться еще в подземелье у разговорчивой птицы: интересно все же, что та еще нарассказывает. К тому же, он не все понял: о порохе и солдатах, например. Хотя, именно это, в общем, не так уж важно, поскольку ясно, что просто случилась какая-то реминисценция из прочитанного в институте про то, как какие-то местные князьки изводили предков Джарус.
Он посмотрел, что делает езидка. Девушка спала. Во всяком случае, она присутствовала в темноте совершенно неподвижно.
Андрей осторожно открыл дверь и вылез наружу. Облака уже ушли, открыв над головой бесконечную бездну, в которой дрожали звезды. В пустыне особенно хорошо видно, насколько даже звезды беспомощны перед ветром Вечности. Ей-богу, не хочешь, а поверишь, что где-то тут и впрямь прохаживается мудро-печальный Мелек Таус…
«Однако, не жарко вовсе», – подумал Замурцев, стоя на ветерке один с глазу на глаз со всей космогонией. Он пожалел, что не надел теплое белье, и невесело усмехнулся от вдруг пришедшего на ум афоризма: «Жизнь есть процесс постепенного изменения точки зрения на теплые подштанники».
В тот момент, когда уже почти были сделаны все дела, ради которых пришлось вылезти из «Вольво», где-то очень далеко родился короткий, низкий, властный звук – не то гул, не то гром: «Тум-м-м…». И не успел он растаять, как снова: «Тум-м-м… тум-м-м…» Приглушенные расстоянием «тумканья» доносились с той стороны, где уже совсем близко был Ирак, и, конечно же, Андрей догадался, что там, в Ираке, километрах, может быть, даже всего в тридцати-сорока отсюда, союзная авиация, а точнее – американская, поскольку другой с этой, турецкой, стороны не летало, лупит по объектам разбойника Саддама. Это было как неприятное напоминание о том, что мифологическая надменность месопотамских небес обманчива и что где-то там и тут, под огромной черной чашей, уверенно скользят существа совсем иных легенд: F-111 с меняющейся геометрией крыла, и F-15 «Игл», прозванные «королями неба», и F-16 «Фокон», и F-14 «Томкэт», и F-18 «Хорнит», и А-6 «Интрудер», и похожие на летучую мышь F-117 с 900-килограммовыми бомбами лазерного наведения, и Е-2С «Хоки», и ЕА-6В «Праулер», и А-10 «Тандерболт» по прозвищу «уничтожитель», и французские «Мираж» F-1, и английские «Торнадо» F-3 (два последних – без поощрительных прозвищ), и огромные В-52, а в стороне кружат КС-135 «Авакс» и венчают хоровод спутники «Ки Хоул», висящие выше всех в непроглядной прозрачной глубине.
Замурцев с разочарованием обнаружил, что долетающий гул войны подозрительно похож на только что слышанный во сне смачный хохот Дьявола-Павлина.
«Вот и конец фантазиям, развенчание милой восточной сказки, – подумал он, забираясь обратно в машину. – Теперь уж наверняка больше не приснится Павлин».
Ему было приятно убедиться, что тот снова оказался на прежнем месте в подземном гроте, где журчала вода.
– Надо же, а я думал, мы уже не встретимся.
– Ну, собственно, действительно не скажу, что у меня так уж много свободного времени.
– Андрею показалось, что Мелек Таус разговаривает гораздо более непринужденно, чем раньше, с интонациями почти панибратскими.
– Но раз уж получилось такое душевное общение, то надо бы разговор наш довершить…
– Так сказать, для проформулы, – ввернул уже слышанный прежде голос, так похожий на Петрунин.
– Ну что ж… – согласился Андрей. – На чем мы остановились?
– Мы? – переспросил Павлин голосом, ставшим вдруг очень даже неприятным. – Кто это – «мы»? Не надо смешивать «мы» и «мы», друг мой. Это раньше «мы» было всеобщее, а теперь есть «мы» и «мы».
– Я что-то не понимаю! – сказал Андрей, обидевшись на такой тон. – Разве я что-то сделал не так?
