Замурцев горячо поблагодарил его за помощь и гостеприимство, и сириец немного оттаял, иначе он не был бы сирийцем.
– Не забывайте, что мы вас спасли!
– Ни за что не забудем! Мы всем расскажем об этом.
Андрей и американец вышли вслед за провожатым во двор, где оставалась Джарус и где уже стоял наготове «Лендровер». Порученец стал что-то говорить шоферу быстрым полушепотом, – только долетало иногда «Шаиф шлен?..» [89] , а потом предложил занимать места. Взревел мотор, и рука водителя, разумеется, сразу потянулась включить радиоприемник. Андрей неожиданно для себя самого сказал:
– Карлос Сайнс.
– Что? – отозвался Эндрю.
– Ничего. Вспомнил одного… гонщика. Как раз сейчас ралли там… в Монте-Карло.
Не рассказывать же бравому летчику трогательную историю о том, как этот Карлос Сайнс не так давно словно бы мчался вместе с Замурцевым по сирийской пустыне, а Замурцев как бы мчался вместе с ним по никогда не виденным холмам Монте-Карло. И уж вряд ли расскажешь кому бы то ни было, как это было великолепно – гнаться в ночи за чем-то неизъяснимым, абсолютно несуществующим, но обязанным существовать… Замурцеву хотелось узнать, как все же закончились гонки: догнал ли Франсуа Делекур Карлоса, но радио было прочно настроено на бесконечные бедуинские романсы:
«Бейн ар-Ракка уад-Дейр эз-Зор,
йа уюни,
мар’ат сияра сауда…»
«Между Раккой и Дейр эз-Зором, дорогие мои, едет черная машина, – пела Самира Тауфик. – Это твоя машина, любимый…»
«Алла, алла!» – подпевал хор.
Порученец сбегал за последними инструкциями, вернулся и сел, сопя, рядом с Андреем. «Лендровер» газанул и покатился по асфальту.
Поначалу Эндрю озирался и изредка задавал какие-то любознательные вопросы, а Замурцев отвечал. Но потом американец и порученец задремали, а Андрей стал думать, что хорошо бы написать красивую книгу. Ему хотелось, чтобы эта книга начиналась с фразы вроде: «В тот год мы жили в…» Вот действительно славное начало, делающее книгу теплой и близкой. И в мозгу потом так и вертелось: «В тот год мы жили в… В тот год мы жили в…», а дальше ничего путного не приходило, и в конце концов он бросил сочинять, покосился на Джарус, которую везли, чтобы вернуть ее родному племени, и подумал: наверное, это к лучшему. Как все тонко в природе, как непросто. Вон, у Муликова жил в квартире хамелеон, которого он поймал на каких-то развалинах. Пока мух находил, жил нормально. А потом с голодухи съел таракана – и издох. Нельзя игнорировать, что у природы есть свои тайны. Да, нельзя. Это так же верно, как то, что в Девятой симфонии Шуберта с настоящим наслаждением можно слушать только вторую часть.
Лагерь показался совсем убогим без стада автомашин, без журналистов, без губернатора в элегантном пальто и без его свиты. Обещанные вьетнамцы явно все еще не появились. Замурцев договорился с сопровождающим, что «Лендровер» остановят где-нибудь с краю и девушку высадят незаметно, чтобы никто не глазел.
– Ну что же, Джарус, прощай. Жаль, я не понял, что ты мне говорила там, в машине… Ну да ладно. Иди.
Езидка бесстрастно выслушала эти слова, а потом молча полезла из неудобной дверцы наружу. Стоя возле машины, она повернула голову и посмотрела на американца. Тот профосфоресцировал ей в последний раз зубами и помахал рукой.
– Goodbye!
Джарус повернулась и пошла к палаткам, за юбкой легко вилась пыль.
«Оглянется или нет?.. – подумал Замурцев. – Хоть раз оглянется?»
Но тут же вдруг неожиданно для себя закричал:
– Поехали! Нечего ждать, времени мало! Йелла! Йелла!
– Слушай, – сказал Эндрю Манн, очевидно, почувствовав, что час его расставания с Сирией неумолимо надвигается. – Давай обменяемся часами. На память.
– Да у меня швейцарские.
Американец был явно разочарован.
– А я думал, советские… Ну все равно – давай?
– Давай.
Удивительно: как только Джарус исчезла, они стали друг другу как будто ближе. Вот уж действительно – чертовка…
– Что с тобой? – спросил Эндрю. – Ты в порядке?
– В полном порядке, спасибо.
Американец все же не успокоился. Он приложил кулак к губам и сказал микрофонным голосом:
– Aeroflot, maintain flight level thirty thousand feet [90] .
Замурцев улыбнулся, показывая, что оценил шутку.
– Roger. Willco [91] .
Солнце уже спускалось; поднялся ветер. Андрей, прислонившись к холодной стенке машины, смотрел, как дорогу перебегают брошенные бумажки и пластиковые пакеты, и думал: так мы и не научились как следует понимать друг друга – русские, американцы, мужчины, женщины… И непонятно, как со всем этим быть. С американцами, возможно, даже проще, чем с женщинами.
