– Я должен доставить вас в марказ [85] , – и, подчиняясь служебному долгу и зову любопытства, спросил, косясь на Джарус. – А… (на всякий случай) госпожа – кто?
Хотя Замурцев понимал, что вопрос будет задан, и даже знал, что ответит, да и сказал, в общем-то, все так, как оно и было, голос получился таким театрально-убедительным, что самому стало противно.
– Она курдская беженка из Ирака, я ей помогаю найти отца. Но теперь ее надо отвезти в Хасаке, в лагерь Эль-Холь… там специальный есть лагерь для беженцев. Потому что отца мы не нашли, а в лагере ее мать и сестры.
– А… ясно.
Люди на Востоке патологически любопытны, но редко можно видеть, что кто-то чему-то удивляется. Особенно тому, что происходит с другими: раз происходит – значит, так надо. Можно позволить себе выразить удивление тем, что сосед не вернул в срок деньги; можно удивлением выразить негодование в адрес Саддама, разрушающего братский Кувейт, и в адрес братского Кувейта, зажиревшего в своем эгоизме. Но по большому счету удивляться непостижимым законам человеческих судеб – такое же пустое дело, как удивляться тому, что дует ветер и плывут облака.
– Йелла, пойдемте, возьмем вашу машину.
– Она же сломалась.
– Ах, да. Тогда – сразу в комендатуру. У нас вон за тем холмом «Лендровер». А за вашей машиной мы пришлем.
– Хорошо. Но мне сначала хотелось бы забрать кое-что из вещей.
– Вот я и говорю: пойдемте к машине. Где она?
Андрей обвел взглядом коварную равнину, с виду такую ровную и безопасную, но на самом деле напичканную ямами и иракцами.
– Ты помнишь, где «Вольво»? – спросил он Эндрю.
– Конечно. Там.
– Машина вон там, – показал Замурцев офицеру.
– Отлично. Йелла, – отозвался тот. – Закурить, кстати, не найдется?
Открытие, что оба иностранца не курят, не испортило ему настроения. Он достал пачку «Хамры» за 12 лир и шагал, очень довольный собой, то и дело придумывая новую тему для разговора. Обращался он исключительно к Андрею, как к знающему арабский, хотя при этом глядел с упорным любопытством на американца.
– А ведь могло получиться «хабар кяна», – сказал он, подмигнув Андрею, и перевел глаза на Эндрю Манна. – «Хабар кяна», мистер, yes.
– Что? – спросил Эндрю.
– Такое выражение, – объяснил Андрей, щелкнул языком и закатил глаза. – Из арабской грамматики. Смысл его в том, что глагол «кяна», означающий «быть», попадает в ситуацию, когда должен использоваться, но упраздняется. Нет его больше. Ясно?
– Ясно, – сказал Эндрю. – Как могло бы и нас не быть, верно?
– Хабар кяна, – подтвердил сириец.
Когда показался оливковый бок «Вольво», Замурцев спросил офицера:
– Вы разбираетесь в машинах?
– Нет, – сказал тот и сострил, – только в пистолетах.
Андрей забрал из салона сумку, снова проверил, чтобы все было заперто. Он погладил «Вольво» по лакированной крыше и вздохнул.
– Ну, пошли.
– Пошли, – согласился офицер.
– Пошли, Джарус, – сказал Андрей езидке. – Видишь, как…
Ему было неудобно перед девушкой за то, что он так и не показал ей ни лиловые горы, ни серную реку, и он пытался вспомнить, на каком языке он ей рассказывал про все это, но так и не вспомнил. Единственное утешение было в том, что места вокруг были очень красивые – библейские прямо холмы, над которыми висят неподвижные облака, и тени от них на пологих склонах, – как небесные печати. Одно облако висит так низко и такое полновесное, что кажется – вот-вот упадет на голову.
– Красиво, правда? – сказал он Эндрю Манну.
– Что? – не понял американец.
– Вот… пейзаж, – неуверенно сказал Андрей. Он хотел еще добавить, что в таких вот местах словно бы обнажены секреты мироздания, но не стал.
Наконец они добрались до бежевого мухабаратского «Лендровера» и помчались в нем по кочкам так, что только амортизаторы крякали. На какое-то мгновение Замурцеву стало страшно оттого, что он возвращается, да еще таким несанкционированным образом. Хотя: что такое это самое «страшно»? – подумал он. Страшно было американскому парню падать с неба. Страшно слушать рассказы Павлина. И у Джарус тоже, наверное, было свое «страшно». Потом он подумал, что… нет, не подумал. Он конечно понимал, что наверняка будут неприятности, но почему-то не очень грустил об этом. А может быть, все обойдется: сделает лицо «с думой о партии», наплетет что-нибудь и вернется к привычному образу жизни загранработника: бежевая рубашка к темно-синему костюму, голубая – к бежевому…
Потом сидели и ждали в казенном дворе комендатуры рядом с темно-зеленым ЗИЛ-130, у которого половина заднего борта была выкрашена красным – привилегия исключительно военной полиции. Восток – дело не только тонкое, но и долгое, сказал бы Петруня. Время от времени из обшарпанного здания выбегали люди в форме, задавали в меру дурацкие вопросы, три раза просили написать на бумажке имена и забрали ключи от машины.
Когда малый в грязном рваном свитере, надетом на другой такой же, принес чай в маленьких стаканчиках, Андрей сказал американцу:
– Эндрю, я хочу тебе сказать насчет… курдской девушки (у него чуть не вырвалось: нашей). Сирийцы уже в курсе. Она беженка из Ирака. Я подобрал ее в лагере для перемещенных лиц.
