— Каждая гибель моего ребёнка оставляет неизгладимый шрам на моём сердце. Ты можешь подумать, что я — монстр, но не торопись меня осуждать. Вся эта грубость и жестокость только ради спасения моих детишек! Я умертвил одного, ради спасения остальных.
— Ты лично спасал каждого? Как… как ты их заразил?
— У меня свои хитрости. Конечно же я не буду разбазариваться своим «соком» налево и направо. Ты бы видел их лица. Полные ужаса. Кто-то сходит с ума еще до того, как им в глотку вливают мой гной. Они давятся, кашляют, но проглатывают всегда. Что ты на меня так смотришь? Этому миру необходимо перевоспитание! Я перевоспитываю неотёсанных крестьян! Доходяги, отбросы, покалеченные — все они превращаются в воинов! Забившаяся в угол толпа этих никчёмных нытиков способна своими горькими слёзками залить весь пол! Они плачут и ссутся под себя. Умоляют выпустить их. Просят свободу. А потом я смотрю на это раздетое догола мясо, и меня разбирал смех. Но я смеюсь не из-за бесконечного презрения к этой бренной плати. Я смеюсь из-за переполняющей моё сердце гордости. Солнце лишь тронет горизонт, а в моей пещере родится новый выводок. Они будут сильнее, выносливее, живучее. Они больше не будут рыдать и просить мамочку забрать их домой.
Дрюня возомнил себя «Матерью Войною». Такой благородной и заботливой. Но то, что он говорит — правда. Спорить нет смысла. Салаги сделали свой ход — они проиграли. Война передала их судьбы в другие руки, в более могучие и надёжные. Он вправе распоряжается ими как ему угодно.
— Из дрожащей от страха толпы, — продолжил мой друг, — я выхватывал самого запуганного. Самого слабого. Самого зассаного. Я всегда думал, что это шутка. Ну, про саньё. Но как оказалось — это правда. Они даже не сопротивляются. Мне стоило сказать ему, чтобы он открыл рот — и он открывал его, жмурясь. Слюни и сопли стекали с его губ на подбородок. Капали на пол. Затем я отдираю маленький кусочек от сюда, — тут он раскрыл ладонь и поддел пальцем кусочек гнойной корки, — и вливаю порцию гноя ему в рот. Они начинают давиться и задыхаться. Валятся на пол. Умоляют дать им воды. И плюют. Эти засранцы плюют мне на пол! А потом затихают. Процесс начинается сразу, даже промывание желудка им не поможет. Я поднимаю это корчившееся в муках тело и швыряю обратно в кучу, где все начинают взирать на своего друга выпученными от страха глазами и ссаться под себя от ужаса. Мутация — пол дела. В этот момент их сознание ломается. Лопается кожура, защищающая их разум от безумия этого мира. И только пройдя этот этап — они закалятся. Мне довелось быть свидетелем, как эта звериная стая забивала ногами своего соотечественника, видя его перевоплощение. Но это исключение. Чаще они расступаются, брезгливо расползаются в стороны, боясь дотронуться до своего друга. Затем я выхватываю еще одного из толпы. Повторяю всё точь-в-точь, исключений нет никаких. Затем еще одного. И так до тех пор, пока одному из них чертовски не повезёт. Я ни как на это не могу повлиять, и из-за чего так выходит — не знаю. Просто в один миг кожа бедолаги покрывается огромными пузырями, а тело раздувает как воздушный шар.
Я вспомнил случай, когда из леса на поросшее зелёной травой поле близ деревни Оркестр вышел мужчина. Его одежда из-за вздувшегося тела лопнула и продолжала трещать, причиняя нестерпимую боль. Когда он подошёл ближе, я сумел разглядеть его кожу. Она была вся усыпана пузырями, напоминающие вздувшиеся прыщи с белыми гнойными головками, только раз в сто больше. Тогда к нему подбежал стражник и ткнул больного уродца копьём. То, что произошло дальше, происходило и в пещере.
Незримая улыбка на лице Дрюни читалась в его коротких паузах между словами. Он упивался своим рассказом.
— Я швырял вздувшееся тело в толпу. Визг стоял оглушительный! На моих глазах эти трусливые девчонки разбегались в панике, готовы были на стену лезть, ногти драть, лишь бы выбраться наружу. Им плевать было на своего сослуживца. Даже руки не подавали. Ни капли сострадания! Я испытывал отвращение, глядя на этот цирк. Но я знал, что жертва сделает своё дело. Жертва… Когда кожа растягивалась до треска и покрывалась миллионами растяжек от переизбытка гноя внутри жертвы, хватало одного касания — и взрыв! Всю эту голую толпу окатывало литрами гноя. Процесс начинался молниеносно, стоит моему соку коснуться их кожи. А дальше ты сам всё видел.
— Это ужасно.
— Ужас как убивает, так и рождает победителей. Мы все через это прошли. Ты в том числе. Кстати, о какой маске ты тогда твердил?
Маска — малая часть того, о чём я хочу узнать. Мой мозг разрывается от постоянно всплывающих вопросов, но, если он сам спросил, я ухвачусь за появившуюся ниточку.
— Борис, — начал я издалека. — Ты знаешь его?
Дрюня рассмеялся. Наши ступни гулко барабанили по голому полу, и лишь грохот от зелёных вспышек едкого газа под потолком мог скрыть от чужих ушей наш разговор.
— Участь этого предателя будет ужасна. Поверь мне. В моей власти даровать ему долгую жизнь, но боюсь, что наш Борис не особо будет счастлив своей новой роли.
