Очень странные мысли пришли в голову — мои ноги были воссозданы с нуля, а я несколько лет регулярно занималась бегом. Я, в некотором роде, гордилась тем, насколько я натренировала тело и развила выносливость.
У этих новых ног та же сила и та же выносливость? Те же мускулы, созданные регулярными упражнениями? Если это так, у них точно такая же сила, как и раньше? Если нет, смогу ли я с этим справиться? Восстановить форму, в которой находилась?
Если человечество вообще проживёт достаточно долго.
Мне нужно было в туалет, и это заставило меня подумать ещё кое о чём. Мои интимные части тела тоже воссоздали? Панацея вообще следила за точностью и правильностью восстановления наружного облика и всего необходимого внутри?
Или моей починкой занималась Ампутация?
От этой мысли по телу поползли мурашки, от головы до пят. И насекомые были тут ни при чём. Ощущение лишний раз напомнило мне о том, насколько чужими были новые части тела, что ещё больше усилило жуть.
«Кто-то разыскал кейпа дающего мощные способности к регенерации, который и исцелил меня. Ампутация и Панацея здесь вообще ни при чем, — сказала я себе. — Вообще».
Первые насекомые больницы начали прибывать ко мне. Они ползли по сторонам кровати, вверх по больничной пижаме. Я поставила босые ноги на холодную плитку и встала, опираясь на кровать.
Тело было в порядке, хотя и ощущалось несколько странно, словно я слишком долго проспала.
Впрочем, подобная роскошь выпадала мне нечасто.
Возможно, было странно, думать вот так, беспокоиться о рое или о теле, или о том, какой я была уставшей. Возможно это отчасти какая-то бессознательная прокрастинация.
— Привет, — сказала девушка с жёлтыми волосами. Она говорила негромко, но слова донеслись через всю комнату.
Я оторвала взгляд от ножек кровати и посмотрела на неё.
— Ты в порядке? Если что-то болит, или если ты не можешь двигаться, я могу нажать на кнопку и вызвать кого-нибудь.
Её голос привлекал внимание. Высота и тон весьма отчётливо менялись. Если бы это делал кто-то другой, можно было назвать это чрезмерной артикуляцией. Вот только ей это удавалось настолько хорошо, что голос звучал совершенно естественно, и не отвлекал от сочувствия, которое она выражала.
Меня это несколько застало врасплох. Не отвечая, я покачала головой.
— Дела плохи, но, я полагаю, это ты сама уже слышала, — сказала она.
— Ага, — выдавила я.
— Я бы объяснила, но твои друзья, возможно, сделают это помягче.
Я покачала головой.
— Ты не знаешь моих друзей.
— Им было настолько не всё равно, что они сидели рядом. Они даже держали тебя за руки в самые тяжёлые моменты.
— Тяжёлые моменты?
— Панацея сказала, что формируются новые нервные окончания, это было достаточно неприглядно. У тебя были приступы, вроде припадков.
— Оу, — сказала я. — Судя по всему, прошло несколько дней?
— Наверное. Я прибыла прошлой ночью, и ты всё ещё была в отключке.
Я почувствовала, как замерло сердце. Это было подтверждение. По крайней мере сутки назад Сын ещё действовал.
— Насколько всё плохо? — спросила я.
Он взглянула на дверь.
— Плохо.
— Это ни о чём мне не говорит.
— Очень плохо?
— Сколько погибших? Погиб ли кто-то из ключевых бойцов?
Она покачала головой.
— Я не… я никогда не следила за делами кейпов.
— Ты, значит, бродяга, — сказала я.
И бывшая заключённая Клетки, если память мне не изменяла.
— Ага. Канарейка. Я была певицей до середины две тысячи десятого. Инди, но я пробивалась к мейнстриму, иногда крутили по радио.
Я рассеянно кивнула. Мне нужны были подробности, но она их не знала.
— Другая Земля, другое время, другое общество, — сказала она скорее себе, чем мне.
Я пошевелила ногами, проверяя в порядке ли мышцы. Ощущения были ещё более раскоординированными, чем в руках. Не то, чтобы я была неблагодарна, но…
Нет, так или иначе, над этим не стоит лить слёзы. Я жива, у меня невредимое тело.
— Ты не знаешь, можно ли ещё хоть что-то спасти? — спросила я. — Человечество? Цивилизацию?
— Нет, — покачала она головой.
«Нет» — это что? Нельзя было спасти или она не знала?
Я не знала, стоит ли переспрашивать. Я увидела, как в комнату сунула голову Аиша и взглянула на меня. Она встретилась со мной глазами и скрылась из виду.
— Ну, — сказала Канарейка, — они всё ещё дерутся. Что-то вроде того. Значит есть ещё за что сражаться, так?
Ей удалось внести в сказанное нотку надежды. Я едва не поверила ей, едва не купилась.
Я покачала головой:
— Вроде того, но скорее нет?
— Люди об этом говорили, когда спрашивали, не буду ли я сражаться, вдохновляли меня и всё такое, но когда я отказалась, они обсудили между собой всё, что происходит, и это звучало не так уж радужно.
— Нет, мне кажется, всё не так радужно, ты права. Есть причины, чтобы драться, и спасением человечества они не ограничиваются.
— Эгоистичные причины, — заключила она.
— Гордость, — кивнула я. — Месть. Чистое упрямство. Мне нравится упрямство.
Она кивнула, но не ответила.
— А почему ты не сражаешься? — спросила я, затем, прежде чем она заговорила, подняла руку. — Прости. Прозвучало как обвинение. Я просто… спросила из любопытства.
