Насекомые перестали удерживать нож, и я очень аккуратно подхватила его за рукоять, затем вытащила руку из роя.
— Была одна идея, но не сработает. Рой слишком заметен.
— Летающий нож смерти? — спросила Призрачный Сталкер.
— Типа того, но нужно что-то ещё, — сказала я и отключила марево, которое рассыпалось в виде дыма. — Хранительница?
Я ощупала окружающее пространство роем. Она зашла прямо в него и дала почувствовать медленные движения руки.
— В общем и целом, ты можешь справиться с большинством тех, что там есть?
Она медленно пролетела сквозь рой. Движения головы… она ей качает?
Привычное ощущение разочарования. У нас есть инструменты: Лун, нож, собаки, Хранительница, мой рой… но в целостный план они не складываются.
Толпа теперь топала ногами, в едином ритме.
Если кто-то и был против, если кто-то и не хотел, чтобы безрукого мужчину линчевали, то перед лицом такой ярости он не мог ничего сделать. Как возможно сказать что-то против? Защитить его?
Об этом страшно было думать.
— Он их взвинчивает, чтобы всё здесь разгромить, — сказала Сплетница.
Раздался грохот. Я повернулась к телефону. Облако пыли, возбуждение толпы. Кто-то только что разрушил камеру или несколько камер.
— Если они продолжат это делать, то очень скоро доберутся и до вас, — добавила Сплетница.
Я зажмурила глаза.
— Надо попробовать, — сказала я. — Призрачный Сталкер, уходи.
— Уходить? — спросила Призрачный Сталкер.
— Найди удобную точку обзора, подальше от толпы. Будь готова. Твои цели — особые случаи пятьдесят три. Когда дам команду, постарайся выбить столько, сколько сможешь. Но, не подвергая себя особой опасности.
— Меня трогает твоя забота о моём благополучии, Эберт, — сказала она.
— Досадно будет, если тебя из-за меня убьют, — сказала я. — Будут потом мыслишки досаждать, что из-за того, что между нами было, я послала тебя на самоубийственное задание. А ещё мы не можем позволить себе никого потерять. Потому что я не хочу, чтобы бессмысленно гибли люди на нашей стороне.
— Так значит дело в гордыне? — сказала она. — Мелочной, глупой гордыне, порождённой идеей, что исход всей этой заварухи зависит от тебя? И, возможно, в страхе? Что ты потеряешь слишком много хороших солдат?
— Пофиг, — сказала я. — Можешь трактовать, как хочешь.
— Я так понимаю, ты собираешься потребовать, чтобы я стреляла транквилизаторами? — спросила она, — потому что не хочешь, чтобы кто-нибудь умер зря?
— Нет, — сказала я. Мне вспомнился Тритон и уникальная физиология пятьдесят третьих. — Боевые болты.
Она издала тихий смешок и посмотрела на арбалет. Затем привычными, натренированными движениями начала его заряжать.
— Забавно, как всё получается. Во-первых, вот это. То, что я больше не могу предсказать твою реакцию. А… ведь это только лишь ты. Когда я умру, меня некому будет оплакивать. Семье всё равно. Друзей не осталось. Даже товарищей по команде. Мне остаётся лишь утешать себя тем, что если я умру, то одной стрёмной депрессивной заучке из моей школы будет досадно.
— Я бы сказала что-нибудь, что тебя поддержит, — произнесла я, — например, что ты значишь для меня больше, чем ты думаешь. И что ты важна кому-то ещё… но не думаю, что ты мне поверишь.
— Не поверю, — сказала она, отведя взгляд. — Не важно. Я залезу по лестнице, куда-нибудь повыше, высунусь наполовину из стены и буду оттуда стрелять. Буду готова через минуту.
Затем она ушла. Прошла сквозь стену в сторону ближайшей лестницы.
— Ты это серьёзно, Рой? — спросила Чертёнок. — Беспокоишься о ней? Хочешь поддержать?
— Ну да, — ответила я. — Сейчас нет смысла врать.
— Ты слишком легко прощаешь, — сказала она.
Ещё один удар сотряс комплекс, освещение снова мигнуло.
— Они уходят.
— Мы тоже. Как только Канарейка закончит.
— Знаешь, Алека это всегда бесило, — заговорила Чертёнок. — Что ты не умеешь помнить обиды. И когда приходит время выбирать врагов и союзников, ты слишком фокусируешься на настоящем. Мне даже приходилось тебя защищать.
Я почти не слушала, пытаясь сконцентрироваться на рое, определяя места, где он мог действовать и где не мог, отслеживая, куда направлялись отдельные заключённые.
Но последнее предложение застало меня врасплох.
— Ты меня защищала?
— Для него это была резин де эклер.
— Raison d’être, — поправила Сплетница.
— Да. Оно самое. Его папочка испортил его, и это давало ему что-то вроде внутреннего пламени, в то время как внутри у него оставались лишь угли, понимаешь? Стремление двигаться вперёд, что-то делать и чего-то достигать. Стать злодеем, чтобы однажды, возможно, уделать старика, стать главарём. Для него это было единственной причиной вставать по утрам, если не считать простых жизненных удовольствий. Мои родители тоже творили со мной херню, но это было иначе. Тут не злость, тут просто куча печали.
— Ага, — сказала я, не зная, что ещё добавить.
— Так что мы поссорились. Самое близкое к ссоре, что у нас было с этим мудаком… Ну да ладно, если уж Рой такая вся добрая, то и я тоже буду. Это будет моё доброе дело на этот день, раз уж всё равно хуи пинаю, и нечего вам сообщить… Ты слушаешь, Сталка?
— Сталка?
