Папы нет уже восемь месяцев.
Толик спрашивает, почему командировка на Памир такая долгая. Осунувшаяся мама отводит взгляд, бормочет:
– Так вышло, Тополёк. Значит, он там нужен.
– Но ведь и дома нужен! Во второй класс меня не проводил – ладно, но Октябрьскую демонстрацию пропустил и на Новый Год не приехал. Ну сколько можно? Мама, давай пойдём к его начальству и скажем: пусть папе дадут отпуск, хоть ненадолго, на недельку. Ма-ам! Ну чего ты молчишь? Мама, ты что ли плачешь?
– Соринка в глаз попала, – мама отворачивается к окну.
– Хочешь, вытащу? Меня Серёжка научил, языком.
На кухню входит бабушка. Кашляет, долго ищет целую папиросу в пачке «Беломора». Говорит:
– Хватит реветь, слезами не поможешь. Там разберутся.
Мама поворачивается к бабушке, лицо у неё красное, злое.
– Ваши-то? Ваши разберутся, как же! Полстраны сидит, а вы всё разбираетесь. Не боитесь одни остаться?
Мама выбегает из кухни, запирается в ванной, включает воду. Но Толику всё равно кажется, что он слышит за шумом воды всхлипывания. Он рвётся туда, к ванной, чтобы стучать в дверь, ведь нельзя, невозможно – мама плачет! Бабушка не даёт – перехватывает, прижимает к себе. Гладит по голове, шепчет:
– Пусть, ей полегче станет, не будем мешать. Всё обойдётся, просто надо верить. Я письмо Кобе написала, передала с надёжным человеком. Должно помочь.
Толик не понимает: какое письмо, почему Кобе? Надо же папиному университетскому начальнику сказать, чтобы отпуск. Прямо по телефону, и номер на обоях записан, синие торопливые цифры, папа оставил, писал химическим карандашом, облизывал кончик. Он хочет сказать бабушке, но мешает Лариска – входит на кухню, требует:
– Даррмоеды! Горрох!
Раньше бабушка засмеялась бы и обозвала Лариску «треплом» и «меньшевиком грузинским». Раньше, восемь месяцев назад. А сейчас она не смеётся. Давно не смеётся. Гладит по голове и тихо повторяет:
– Просто надо верить.
– Веррить, – соглашается Лариска. – Горрох?
Толик выворачивается из бабушкиных рук – она даже не замечает, только продолжает шептать слово «верить». Толик достаёт банку, вынимает три горошины, протягивает на ладошке. Ворона аккуратно берёт, задирает голову, проглатывает одну, вторую. Третью берёт в клюв и уходит в коридор. Последнюю горошину она почему-то всегда уносит к бабушке в комнату и съедает там, чтобы никто не видел.
Бабушка чиркает спичкой, прикуривает и чуть не роняет беломорину – в дверь звонят.
– Одиннадцать вечера, кого ещё чёрт принёс? – удивляется бабушка.
Толик бежит к двери, бабушка шуршит тапочками следом. Распахивается дверь ванной. Мама, вытирая полотенцем мокрое лицо, шепчет:
– Не открывайте, не вздумайте. Это они. За нами.
– Глупости, – говорит бабушка и идёт по коридору.
Мама догоняет, хватает бабушку за руку, дёргает, кричит:
– Нет! Себя не жалеете, на сына наплевать – так хоть о внуке подумайте!
– Милочка, да у тебя истерика!
– Истеррика! – немедленно подтверждает из бабушкиной комнаты Лариска.
Мама бьёт бабушку по лицу. Бабушка отшатывается, хватается за щёку; Толик зажмуривается, затыкает уши: этого не может быть, это страшный сон. Сейчас зазвонит будильник и всё кончится.
Не кончается: пыхтение, всхлипывания, возня. Толик осторожно приоткрывает глаза и видит: бабушка идёт к двери, мама сидит на полу и плачет.
Бабушка зло гремит цепочкой, со скрипом поворачивает кругляш французского замка. Дверь открывается. На площадке тёмный силуэт.
– Ох! – вскрикивает бабушка и отступает, держась за сердце.
Толик хватает первое, что видит – лыжную палку – и бежит спасать бабушку от незнакомца.
– Что же вы, мама, – произносит незнакомец очень знакомым голосом. – Сына домой пустить не хотите? Войти-то можно?
Толик кричит, роняет палку и бросается к папке – тот подхватывает на руки, прижимает, говорит:
– Ну ты и вымахал, Тополёк! До неба.
Папа очень худой и загорелый. Одна линза очков у него треснувшая.
Полночь, но никто не гонит Толика в кровать, хотя завтра в школу. Мама хлопочет у плиты, вкусно шкворчат котлеты; весь дом пропах незнакомыми запахами, таинственными, южными. Папа открывает чемодан, достаёт свёртки.
– Здесь инжир, это изюм. Вот курага, орехи. Жаль, не сезон, я бы дыню привёз – ах, какие там дыни! Слышишь, Тополёк? Ум отъесть можно, вот какие дыни!
– Это плохо, – говорит Толик. – Как без ума задачки решать? Я и так по арифметике «посредственно» схватил, там дроби, трудные!
– Ты, брат, не переживай, разберёмся с дробями. Это тебе. Настоящие.
Толик ахает: часы в стальном корпусе, на потёртом кожаном ремешке, с надписью «Командирские».
– Спасибище, папка! Вот это подарок!
Толик забирается к отцу на колени, утыкается носом в загорелую шею. От папы пахнет пылью, солнцем, ещё чем-то – загадочным, далёким.
– Продержали два месяца, потом на подписку, – продолжает рассказывать папа.
Бабушка кивает. Толик запоминает незнакомые слова: «подписка», «в особо крупном», «прокурор». Надо будет потом спросить.
