– Там запятая была. Я тебе доверяю полностью, как решишь, так и будет. Захочешь – пошлём этого Акселя, не убьёт же он нас, в конце концов. А хочешь – ляжем под него всей конторой. Макс прав, такой шанс раз в жизни бывает, кто ещё столько денег частной исторической фирме предложит?
– Ляжем, значит. И ты первая, да?
Елизавета отшатнулась.
– Тяга скатываться в пошлость – один из немногих ваших недостатков, Игорь Анатольевич. Пойду я, отчёт надо готовить.
– Ты чего, обиделась? Кончай.
– Так кончать, без прелюдии? Всё, Игорь Анатольевич, ушла.
Хлопнула дверь.
Игорь пробормотал:
– Ишь, фыркает, кошка. Ляжет она. Я, может, ревную.
Посмотрел в окно: гремели трамваи, ворковали голуби, молодая листва хихикала в ответ на лёгкие приставания ветра, по тротуару шагали, смеясь, неприлично юные девчонки.
Июнь.
Скрипят трамваи, птичьи крики отражаются от стен колодцев Петроградки, многократно усиливаются, бьют в небо из раструбов дворов, как из зенитных орудий.
Мимо проехала на «виллисе» компания: жёлто-зелёные пятнистые куртки, тяжёлые берцы, которыми так удобно наступать на головы убитых, закатанные рукава – всё как у тех, в июне сорок первого. Обнажённая кожа в узорах татуировок, словно в тенистых разводах, будто они пытаются закамуфлироваться полностью, исчезнуть, спрятаться, а действительность вытаскивает их за ушко с казацкой серьгой, да на солнышко.
Юное, умытое утренним дождём солнце улыбается городу, любуется широкими проспектами, беспечными лицами, слушает обрывки треков; всё так мило, так празднично, будто не было и не будет смертей, мучений, трупов на улицах.
Шелестя шинами, за мной крадётся машина с тонированными стёклами. Остановилась. Скрипнула дверь; за спиной – торопливые шаги.
– Анатолий Ильич Горский?
Оборачиваюсь. Двое с ординарными лицами, в неприметных костюмах, левые подмышки топорщатся. Пытаются изображать равнодушие и сдержанность, но видно: радуются, как таксы, нашедшие крысиную нору. Были бы хвосты – стучали бы сейчас по серым бокам.
– Садитесь в машину. С вами хотят поговорить.
– А я не хочу ни с кем разговаривать.
– Не вынуждайте нас применять силу.
Это забавно. Мальчиков распирает от собственной значимости, тяжесть под мышкой придаёт им уверенность, дарит право на наглость.
Я вынимаю руку из кармана плаща. Тычу в небо:
– Ребятишки, на силу всегда найдётся другая.
Они смотрят вверх, замирают, отвалив челюсти. Они видят армады «юнкерсов», слышат низкий гул баварских моторов.
Я гляжу на их растерянные лица, разом утратившие значительность. Как у тех мальчиков-зенитчиков двадцать второго ноль шестого сорок первого.
Хороший был день. С утра.
С утра хороший день.
За окном уже привычная дачная симфония: петухи, соседский граммофон с «рио-ритой», скрип калитки, мягкий тягучий акцент молочницы.
– Со-офья Моисеевна, тере омикуст.
Толик сбрасывает одеяло, смотрит на друга. Серёжка сопит, на лице бродит улыбка, царапина на плече подсохла: лазили вчера через забор, да без толку, клубнику уже собрали, а соседский Трезорка, обычно добродушный, вдруг вспомнил службу и погнался всерьёз, заходясь в лае и скаля жёлтые клыки.
– Серый, просыпайся.
Друг приоткрывает один глаз. Просит:
– Ещё минуточку.
– Вставай, соня, сегодня воскресенье.
– И что?
– Мамки приедут, вот что. Поезд в одиннадцать тридцать.
Тойвонен хлопает белыми ресницами, тоже сбрасывает одеяло, садится.
– Точно! Конфет шоколадных привезут.
– Тебе бы только конфет!
Толик смеётся, и вдруг за окном:
– Песню запе-вай!
И следом гремит в полсотни крепких глоток:
Толик и Серёжка вскакивают и несутся наперегонки, по нагретым солнцем скрипящим половицам, мимо бабушки и молочницы Марты.
– Куда без штанов? – кричит бабушка.
По зелёной траве, наступая босыми ногами в холодные куриные какашки, вдоль забора, под надрывный, переходящий в кашель лай Трезорки, вдогонку за строем.
Красноармейцы подмигивают, улыбаются; Толик и Серёжка подбирают ногу, шлёпают по пыли, подпевают:
Усатый старшина с четырьмя треугольниками в голубых петлицах ворчит:
– А ну, огольцы, не мешайте. Рота, бегом – марш!
Красноармейцы переходят на рысь, топочут тяжёлыми сапогами. Летний лагерь у них близко, два километра, да только туда не пускают часовые с настоящими винтовками.
Мальчишки стоят, машут, кричат бестолковое, радостное:
– Эге-гей! Да здравствует Красная Армия!
– Нам Сталин дал стальные руки-крылья, а вместо сердца пламенный мотор!
Рота убегает по жёлтой дороге, покрывается пылью, исчезает.
Толик смотрит на себя, на друга, прыскает:
– И вправду, чего это мы? В одних трусах. Пошли, нагорит нам от бабушки.
Скрипят доски перрона, гуляет дачная публика: прибытие поезда из Ленинграда – событие. Мальчишки подкрадываются к бронзовому колоколу, но нарываются на строгого дядьку в фуражке:
– А ну, не балуй, молодёжь!
– Да мы чего? Мы только посмотреть.
