Она глянула на меня, и ее плечи затряслись. Я видела, как от смеха искажается ее лицо. Скоро на темной улице раздались взрывы хохота. Я смеялась вместе с ней, хотя и не знала почему.
— Все было здорово, — выговорила Клаудия, остановившись, чтобы передохнуть. Держась за живот, она сказала: — Сегодня мы отомстили за всех пожилых дам Нью-Йорка.
И снова расхохоталась. Закончив смеяться, схватила меня за руки и заглянула в лицо.
— Если честно, то это приключение я не пропустила бы ни за что на свете.
— Я рада, что вы так к этому относитесь, — ответила я, — потому что завтра мы выберем более трудную цель.
— Мы?
— Да, — ответила я. — Завтра мы пойдем на ленч во «Времена года»!
На следующее утро я проснулась с ощущением предвкушения. Спросонья попыталась вспомнить планы на день. Ах да, я собиралась одеться, как мать. Мне это страшно нравилось. Надо будет потом подумать, почему мне так нравится эта маска. Но сначала надо научиться управляться с маминым макияжем. Я не хотела, чтобы Ники, проснувшись, увидел вместо своей матери какую-то чужую женщину. Возможно, он даже напугается. Но если я буду действовать быстро, то смогу наложить макияж и успею его снять, прежде чем он встанет с постели. Я пошла в ванную, прилепила к зеркалу диаграмму, которую дала мне Дениза, расставила баночки и кисти и принялась за работу.
Накладывать макияж было неудобно. Оказывается, загрунтовать лицо и брови не так легко, как я предполагала. Чем больше я начинала походить на мать, тем неуклюжее становились движения. Я проработала почти час, когда поняла, что пора будить Ники. Потянулась за тампонами и средством для снятия грима, и мое сердце остановилось: дверь ванной отворилась, на пороге стоял мой сын и смотрел на меня.
Я встретилась с ним глазами, и Ники пришлепал в ванную в синей пижаме «Супермена». На спине болтался красный капюшон. С минуту он рассматривал человека, в которого превратилась его мать, а потом сказал:
— Мамочка, ты ужасно глупо выглядишь!
С этими словами Ники вышел из комнаты.
А я-то боялась! Повернувшись к зеркалу, продолжила накладывать макияж. Коллеги давно просили меня показать им один из моих костюмов. Вот и хорошо, сегодня я им его продемонстрирую. Я облачилась в голубое платье, надела парик и пошла готовить завтрак. Ники сморщил нос, почувствовав запах духов «Джой».
— Как тебя зовут? — спросил он, словно самой естественной вещью для него было видеть маму, одетую в чужое платье.
— Мириам, Мириам, Мириам, — пропел он, когда я ему ответила.
Он по-прежнему распевал, когда мы вышли из квартиры. Двери лифта распахнулись, Ники повернулся к Джину, большому ирландцу, работавшему у нас лифтером, и сказал:
— Это моя подруга Мириам.
Джин приподнял шляпу. Взглянул на меня.
— Доброе утро, мадам, — сказал он. — Вы, должно быть, приехали очень рано, прежде, чем я приступил к работе.
— Да, — сказала я. — Очень рано.
Ники подавил смешок.
В середине зимы нет места холоднее, чем остановка автобуса номер 5. С Гудзона дует ветер, пробирается под воротник, лезет в рукава. Мы прыгали на месте, растирали руки, молились, чтобы автобус поскорее пришел. А он не торопится, медленно и величественно катит по Риверсайд-Драй в. Время от времени подбирает стариков, живущих в отдалении от остановки.
— Мамочка, у меня в волосах сосульки! — закричал Ники.
Его глаза слезятся от пронизывающего ветра.
— Я замерз. Давай вернемся в Лос-Анджелес.
— Посмотри, — сказала я, заслонив его собою от ветра. — Автобус всего в двух кварталах отсюда. Он скоро придет. И в твоих волосах нет никаких сосулек.
— А мне кажется, что есть, — говорит он с упреком. — А если бы мы жили в Лос-Анджелесе, их бы не было.
— Если бы мы жили в Лос-Анджелесе, я не стала бы надевать этот парик, — пробормотала я.
В этот момент автобус открыл дверь, и по ступеням медленно начала спускаться огромная женщина. Нам ничего не оставалось, как, дрожа, наблюдать за ее продвижением. Она не торопилась. Когда наконец женщина спустилась на землю и освободила проход, мы ринулись в салон автобуса. Ники взбежал по ступенькам, счастливый оттого, что оказался в тепле.
Опустил в кассу наши монеты, прислушался к металлическому стуку и поскакал в глубь салона. Я последовала за ним не слишком быстро. Не успела я дойти до середины, как подскочил мужчина. Он указал на свое место и вежливо сказал:
— Пожалуйста, мадам, садитесь. Вам это место больше нужно, чем мне.
Я страшно покраснела и прошла мимо.
— Мамочка, — сказал Ники на весь автобус, — этот человек подумал, что ты старая.
Я оставила Ники в школе и пошла в контору, поскальзываясь в слякоти в больших не по ноге материнских ботинках. По мерзлой улице летел мусор — мятые картонные стаканы, ломаные расчески, обрывки бумаги. Таймс-сквер казалась усталой и печальной. Я шла по улицам в материнской одежде, и мне казалось, будто я вышла из телесериала «Сумеречная зона».[24]
