Но когда я поставила ногу на первую ступеньку, служительница из дамской комнаты выскочила у меня из головы. Сейчас я чувствовала то, что чувствовала бы моя мать, собирающаяся пойти отобедать. Поднимаясь по ступенькам и вдыхая ароматный воздух, я переполнялась ее радостью. Поднявшись на площадку, я смотрела на все ее глазами: мне страшно нравились цепочки, соблазнительно шуршащие на окнах, и приватная атмосфера помещения. Над баром по-прежнему висела скульптура Липполда, напоминавшая бронзовые сосульки. Мой взгляд упал на застеленный ковром пол, потом я приметила в одном месте огромный бриллиант, в другом — дамскую сумочку, а уши словно бы услышали роскошно-соблазнительный шелест денежных купюр. С материнской самоуверенностью я подошла к бледному мужчине, сидевшему за столом с книгой регистрации забронированных столиков.
— Мы не зарезервировали столик, — сказала я материнским жеманным голосом, — но подумали, что в зале с бильярдом вы могли бы найти место для двух пожилых леди.
Он оторвал глаза от книги и внимательно взглянул на меня. Я кокетливо ему улыбнулась, как делала это мать в последние годы своей жизни. Этой улыбкой я словно бы хотела сказать: «Я прожила бурную жизнь и о многом могла бы вам рассказать».
Мы посмотрели друг другу в глаза, и он принял решение.
— Ну разумеется, — сказал он. — Если вы, молодые леди, соблаговолите последовать за мной.
И он повел нас в зал мимо огромного гобелена Пикассо, в землю обетованную.
Возможно, что-то изменилось в связи с недавно опубликованной статьей о работе ресторана «Ле Сирк», а может, я напомнила ему его собственную мать. Либо менеджеры ресторана «Времена года» время от времени забавляются тем, что уделяют повышенное внимание совершенным незнакомцам. А что, если он узнал меня под гримом? Какова бы ни была причина, сегодня был наш день.
Метрдотель подвел нас к столу возле бассейна. Я положила руки на белый мрамор, с удовольствием ощущая его гладкую прохладу. Метрдотель предупредительно выдвинул для меня стул и, дождавшись, когда я сяду, сказал:
— Позвольте принести вам шампанское.
Судя по его тону, наше согласие стало бы для него великой честью.
— Благодарю вас, — сказала я.
Ничего другого Мириам и не ожидала. Я взяла из серебряной вазы круассан и принялась изучать меню.
Клаудия удовлетворенно вздохнула. Когда разлили шампанское, она взяла свой фужер и сделала пробный глоток. Улыбнулась и снова глотнула.
Явилась закуска — рулет из копченого лосося, закрученного вокруг сливочного сыра. Закуска напоминала огромную оранжевую конфету тоффи. Сбоку на тарелке лежал кружевной зеленый салат, маленький и очаровательный, словно украшение с пасхальной шляпки.
— Чудесно! — воскликнула Клаудия, отставив пустую тарелку. — Просто чудесно.
— У меня для вас есть кое-что получше, — сказал человек, встав перед столом с тарелками в обеих руках.
Его лицо состояло из одних углов — острый подбородок, длинный нос, челка, падавшая на веселые черные глаза. Он заманчиво стукнул тарелкой об тарелку и поставил их перед нами.
— Ризотто, — сказал он, раскатывая звук «р», так что его итальянский акцент стал очень заметен.
К нему присоединился услужливый официант с подносом.
— Поскольку вы пришли к нам в разгар трюфельного сезона, — продолжил итальянец и взял с подноса шишковатый клубень, — то вы должны отпраздновать это событие вместе с нами.
— Трюфели! — воскликнула Клаудия. — О трюфели, трюфели, трюфели!
В ее устах одно это слово вызывало аппетит.
— Трюфели! — сказала она еще раз своим звучным голосом.
Она сложила руки, словно дива на оперной сцене, и драматически произнесла:
— Самая божественная еда на земле.
Клаудия голодным взором смотрела, как белый трюфель ложится стружками поверх ее ризотто. Аромат был таким густым и влажным, что я не удивилась, когда Клаудия нагнулась над тарелкой и вдохнула.
— Божественно! — повторила она, не выходя из образа оперной дивы.
Итальянец был приятно удивлен.
— Какой трюфель предпочитаете? — спросил он ее. — Черный или белый?
— Белый, однозначно, — ответила она. — У него самый ускользающий аромат на земле. И вкус такой тонкий, его в полной мере прочувствуешь, когда призовешь на помощь все органы чувств.
— А вы? — повернулся ко мне итальянец.
— Черный, — услышала я собственный голос.
Это была неправда. Я всегда считала, что черные трюфели напрасно перехваливают. Но так ответила бы моя мать. Сомневаюсь, что у нее было определенное мнение на этот счет, но она непременно возразила бы Клаудии, так ей было бы интереснее. И поэтому я сказала:
— Черные трюфели, в отличие от белых, более земные.
Итальянец расхохотался.
— А, да, земные, очень земные, — подхватил он голосом соблазнителя.
Уж не вздумал ли он пофлиртовать со мной?
— Кажется, это Джулиан Никколини, — прошептала я Клаудии. — Он один из владельцев.
— Надеюсь, что это он! — ответила она. — Думаю, что владельцы не очень-то обрадуются, если их работники разбазарят трюфели. Ты хоть представляешь, сколько они стоят?
