Мы все жили в постоянном страхе перед «зеленушками» — критическими замечаниями редактора. Каждый день Эл Сигал просеивал газету сквозь сито, выискивая наши ошибки. Одно время свои ядовитые комментарии он писал ярко-зелеными чернилами, но теперь «лучшие из зеленушек» становились известны отделу новостей уже в черно-белом исполнении. Мы вглядывались в страницы, желая узнать, кто совершил очередное преступление против журналистики. Иногда следовал одобрительный комментарий: «Великая газета должна гордиться такой фразой!» или «Ну и голова, интересно, чья она?» Куда чаще слышалась уничтожающая критика. «Тупица!» — такое замечание могло относиться к составленному кем-то некрологу или к статье, посвященной бывшему режиму в Аргентине. Похвальная вроде бы задача — учиться на ошибках коллег — никого не обманывала: мы все знали, что главной целью было унижение.
— О чем вы беспокоитесь? — спрашивала меня Кэрол, когда я выражала страх перед перспективой оказаться в «зеленушках». — Неужели вы боитесь, что перепутаете приправу, и по всему городу пройдет слух, что великий и могущественный критик из газеты «Нью-Йорк таймс» не может отличить базилик от майорана?
— Да, — призналась я, — именно этого я и боюсь. Вспомните, как оплошал Брайан, когда перепутал цвет скатерти.
— О, — сказала она уверенно, — такую ошибку вы не допустите.
Она была не права. Я умудрилась не попадать в «зеленушки» в течение пяти месяцев. Но потом я написала о стейках.
В девяносто третьем году Нью-Йорк наводнили рестораны, специализирующиеся на приготовлении мясных блюд. До этого времени политическая корректность, упадок экономики, чувство вины и калифорнийская кухня на протяжении двух десятков лет выступали единым фронтом против этой великой американской традиции. На смену пришли силы объединившейся оппозиции: укрепившаяся экономика заявила, что жадность — это хорошо и что надо гордиться американской национальной едой. В первый год моей работы в «Таймс» полдюжины мелких мясных ресторанов объединились. Это было только началом: по мере роста благосостояния жители Нью-Йорка начали смотреть на стейк как на национальное достояние, подтверждающее право первородства, а на потребление говядины и баранины как на патриотический долг. В связи с пересмотренными государственными стандартами по-настоящему хорошее мясо было вытеснено из супермаркетов, и рестораны заполнили образовавшуюся нишу. В Нью-Йорке невозможно быть ресторанным критиком и не писать о стейке.
Я провела несколько месяцев за изучением работы мясных ресторанов. Посещала как почтенные старые заведения, так и сверкающие новизной. Поглотила океаны закусок из креветок под соусом и акры картофеля. Пробовала всевозможные стейки, уносила из ресторана домой остатки еды, чтобы утром еще раз попробовать мясо. Я звонила мясникам по всей стране и расспрашивала их об устаревающей технологии разделки туши. И, как всегда, в ужасе изучала свои статьи, отыскивая возможные ошибки. Рассказывая об одном ресторане, не стала писать о цвете их салфеток (какие они, все-таки, бежевые или коричневые? — лучше ничего не сказать), в другой раз побоялась упомянуть специю (мускатный орех или мацис?[27]). Тем не менее первое предложение моей статьи — «Если вы урожденный житель Нью-Йорка, то любовь к стейку в вашей крови» — ускользнуло от моего внимания.
Словесная полиция нанесла удар. «Зеленушки» ответили обидной фразой. Мое предложение обвели, а рядом четким красивым почерком написали: «А если вы китаец? Латиноамериканец? Поосторожнее с обобщениями».
В полном отчаянии я выскользнула из отдела новостей: как я могла написать такую фразу? Почему просто не сказала, что имею в виду? А надо было написать: «Поскольку я выросла в Нью-Йорке, стейк стал важной составляющей моего детства». Поскольку это была правда, никто не смог бы мне возразить.
Каждое воскресенье мы с отцом засветло отправлялись по спящим улицам Гринвич-Виллидж в поисках лучшего куска мяса. Шли по Десятой улице, на Гринвич-авеню замедляли шаг, прислушиваясь, как обитательницы дома предварительного заключения окликают своих дружков, стоявших под окнами на улице. Иногда на углу заглядывали в булочную Саттера и слышали чей-то пронзительный голос: «Возьми что-нибудь и мне, бэби», и я думала, как, должно быть, плохо сидеть в заточении. Но когда теплый запах масла и сахара ударял в ноздри, из головы вылетали все грустные мысли, я вдыхала вкусный воздух пекарни и понимала, что жизнь хороша. Я выходила из булочной, набив рот пирогом с джемом, и начисто забывала о тюрьме.
Мы проходили мимо магазина Балдуччи, и иногда хозяин выскакивал на улицу, чтобы продемонстрировать нам только что прибывшую роскошную землянику или отличные фиги, и день становился еще ярче. Вместе с папой мы останавливались и читали слоган в витрине Прекси: «Гамбургер с высшим образованием». Иногда прижимались носами к зеркальному стеклу магазина под названием «Идеальный сыр» и заходили туда, чтобы купить кусок настоящего грюйера и отнести его домой, маме.
